Наталья СМЕХАЧЕВА

ПАРИС

Сеня Чобот проснулся, как всегда, до рассвета.

На вокзале сейчас самая работа. Один за другим уходят два скорых на юг, и прибывает электричка из Зареченска. Если повезет, можно и бутылок пустых насобирать, и едой какой-никакой разжиться. Мало ли что люди после себя оставляют? А главное — вокзал был ничейной территорией. Кто успел, тот и съел.

Чобот с трудом сел на своем старом продавленном диване, осторожно вздохнул. Да, славно его били вчера. Вот, до затылка не дотронуться, волосы слиплись в колтун, а пальцы на руках посинели и распухли. Специально по пальцам били, чтобы никогда больше не играть Сене на любимой «Тальянке». А «Тальянка»-то вон она, в углу валяется — грудой планок и пищиков. Даже ремни на куски порезаны. «Эх, Сеня, Сеня... — Чобот еще раз осторожно вздохнул. — И как тебя угораздило с Сычами связаться? А кто ж знал, что тот велик, который я от закусочной студенческой увел, а потом продал в Зареченске, был Митьки Сычева? А деньги... — Сеня усмехнулся разбитым ртом. — Деньги с Сычами же и пропили... В тот же день... А когда все выяснилось...»

Чобот покряхтел, осторожно спустил ноги на пол, посидел тихонько. Холодная и сырая Сенина изба таращилась на белый свет бельмами немытых окошек. Сеня снова вздохнул, подпихнул под ноющую спину грязное одеяло.

Ну что ж... На «работу» он сегодня не пойдет. Сегодня девятнадцатое декабря. Сегодня Сычи придут его убивать. Его, Сеню Чеботарева по кличке Чобот, лучшего гармониста города Ленска, за долг в шесть тысяч рублей. Сеня снова усмехнулся, вспомнив, как плакал ночью от боли и страха, а главное, первый раз за свои неполные тридцать лет бестолковой жизни неуклюже помолился: «Господи, помоги мне стать человеком!» «Видно, не успеть... — отрешенно подумал Чобот, — скоро заявятся...» Но принимать смерть в грязной избе, да еще в одиночестве, не хотелось. «В парк пойду, — решил Сеня: — На людях-то веселее. А может, и не убьют до смерти Сычи-то...» Хотя верилось в это мало.

Чобот с трудом натянул куртку, кое-как напялил на голову вязаную «донжуанку» и вышел на улицу.

В переулке было тихо и пусто. Из серых туч нехотя падали редкие влажные снежинки, из трубы соседнего с Сениным дома вился дымок. «Иван Тимофеевич камин затопил, — отметил Чобот и медленно побрел берегом черной вздувшейся Сулицы в сторону городского парка.

...Парк по случаю раннего часа был еще закрыт, но Сеня знал, где в чугунной ограде не хватает двух прутьев. Он беспрепятственно пролез внутрь и долго бродил по дорожкам, пока наконец не выбрал маленькую удобную скамеечку напротив гипсового пионера-горниста.

— Умирать — так с музыкой, — пробормотал Сеня, стараясь устроиться поудобнее. — Опять же — от ворот недалеко, Сычи сразу увидят. Пусть не думают, что я прячусь. А если до обеда досижу — с фабрики народ через парк пойдет...

Чобот спрятал лицо в воротник куртки и закрыл глаза.

— Хорошо-то как... тихо, чисто...

За Сулицей зазвонили колокола. «У Николы звонят, — подумал Сеня. — Бабушка этот храм любила... Жив останусь — схожу... А вообще — лучше бы замерзнуть...»

...Из вязкой густой темноты Сеню выдернула острая боль в плече.

— Началось... — Чобот втянул голову в плечи и крепко зажмурился.

— Семен!.. Эй, Семен!

Кто-то тряс Сеню как раз за больное плечо. «А голос-то незнакомый», — сообразил Сеня.

— Да очнись же ты!

Незнакомый голос был полон (или показалось?) неподдельного участия. Сеня неожиданно всхлипнул и с трудом разлепил успевшие заиндеветь ресницы.

— Очнулся, — удовлетворенно сказал незнакомец и отшагнул назад, давая Чоботу рассмотреть себя.

Ему было очень много лет. Это Сеня понял сразу, хотя выглядел незнакомец очень прилично. Смуглое, худощавое, почти без морщин лицо, высокий, с залысинами, лоб, зачесанные назад серебряные вьющиеся волосы и такая же серебряная небольшая волнистая борода. «Где-то я уже его видел, — подумал Сеня. — Определенно. Очень давно... Может, в детстве?..» Так ничего и не вспомнив, Сеня скользнул взглядом по одежде незнакомца: «Одет бедновато. Такие пальто уж лет тридцать никто не носит. А шарф модный: яркобелый с черными полосками... Или это клетка такая? Не разберешь...»

— Тебе чего, дед? — Замерзшие губы плохо слушались Чобота. — Шел бы ты отсюда. Сейчас Сычи явятся. Не ровен час, и тебе перепадет. И зачем ты меня разбудил? — добавил он с досадой, снова закрывая глаза.

— Заработать хочешь? — спросил старик и, так как Сеня не отвечал, тихо добавил: — Много.

— Сколько? — вяло поинтересовался Чобот, но глаза открыл.

— Тысячи долларов тебе хватит?

— Тысячи... долларов?! — Сеня глупо открыл рот.

— Дела свои поправишь, гармонику новую купишь, — продолжал старик, словно не замечая глупого Сениного вида. — Или в Зареченске у Митрохина персональный экземпляр закажешь. С перламутровой монограммой...

— Ага... — очнулся наконец Сеня. — Небось пришибить кого-нибудь нужно? Так это...

— А ты что думал, — грубо перебил его старик, — сумку до вокзала донести? В общем, я объясняю задачу, а ты решай.

Он вынул из-за куста и поставил на скамейку рядом с Сеней небольшую плетеную корзинку, откинул крышку.

— А! — обрадовался Сеня, увидев на дне тощего, ободранного котенка.

«Видать, дед сам придушить не может, вот и ищет кого... — подумал он. — Миллионер чокнутый... А котенок и так дня через два сдохнет. Вон, у него даже дышать сил нету...»

— Ладно, — сказал он вслух. — Сделаю эту работу за тебя. Давай деньги.

— Ты не дослушал, — спокойно сказал незнакомец. — Мне нужен этот кот живой, здоровый и большой. Через полгода, в мае, ты приведешь его сюда и получишь тысячу долларов.

— Вот те на! — изумился Чобот. — Нянькой, значит, кошачьей поработать... — он невесело рассмеялся. — Да меня, может, убьют сегодня. Да и кошек я с детства не перевариваю.

— Пока будешь у меня на службе — не убьют, — тихо сказал старик.

— Вот даже как?! — еще больше удивился Сеня.

Он хотел сказать странному деду что-нибудь обидное, но ничего не придумал и промолчал.

— Ну так что, согласен? — старик выжидательно посмотрел на Чо-бота.

— А зачем тебе кот? — хмуро спросил Сеня, нутром чувствуя, что дед чего-то недоговаривает.

— Ты спросил... — Старик сел рядом с Чоботом на скамейку. — Я, видишь ли, таксидермист, то есть чучельник. Мне заказали чучело молодого кота именно такого окраса, — он кивнул на корзинку, — рыжего с белым, с зелеными глазами, с кисточками на ушах и родинкой возле носа. Я полгода такого искал. Выхаживать его мне некогда, а заплатят мне за чучело столько, что тебе и не снилось. Профессия у меня редкая, и в своем деле я мастер. А для тебя тысяча долларов, согласись, деньги хорошие. Думай, Чобот...

Сеня молчал, тоскливо глядя перед собой. Тихо и медленно падал снег, в корзинке чуть слышно пищал котенок, странный старик терпеливо ждал Сениного ответа. «Похоже, выбора у меня нет. Дед сказал, что, пока я в няньках сидеть буду, Сычи меня не тронут. А потом получу деньги, отдам долг (даже на проценты хватит), заживу... — Чобот вздохнул, повернулся к незнакомцу. — Ишь, глаза-то, словно родники лесные, асам...»

— Живодер ты, дядя, — вслух сказал Сеня и длинно выругался. — Согласен я...

— Вот и ладно, — усмехнулся дед, и глаза его странно блеснули. — Двадцать второго мая приведешь сюда моего кота. Его, кстати, Парисом зовут.

— Почти тезки, — через силу улыбнулся Чобот. — Меня в юности тоже Парисом звали... Девчонки...