...Сычи появились на второй день после Рождества, трезвые и злые. Петюня встал возле двери, а Митяй протопал по чистым половикам в комнату и плюхнулся на лавку возле окна. Сеня сел напротив, положил на колени кочергу. Митяй хмыкнул:

— Не поможет, если я захочу тебе башку оторвать. Платить когда будешь?

— В мае. В конце мая. Возможно, и проценты сполна отдам.

Сеня побледнел, но говорил спокойно и руки у него не дрожали. Митяй покусал губу, подумал.

— Нет, — сказал он наконец. — Май — это очень долго. Даю тебе сроку до первого марта. Или забьем, как собаку.

— Я же сказал — в мае, — Сеня не шевельнулся, и голос у него не дрогнул. Митяй нехотя дернул ногой, и Сеня вместе со своим стулом и кочергой грохнулся на пол. А Митяй вдруг охнул и грязно выругался. У двери заржал Петюня. Чобот вскочил на ноги и увидел перед Митяем взъерошенного, отчаянно шипящего Париса.

— Вот гаденыш! Глянь, Петь, — Митяй задрал брючину. — Укусил! Чуть не до крови. А и есть-то... Ну, Чобот, это тебе тоже в процент выльется. — Митяй опустил брючину и вдруг рассмеялся: — Слышь, Чобот, так это кто у тебя: кот или собака?

— Кто надо, тот и есть, — буркнул Сеня, прижимая к себе трясущегося Париса.

— Ладно, — Митяй пошел к двери. — Считай, что уговорили вы меня. В мае, так в мае. А волкодава своего мясом корми да на улицу выпускай, на свежий воздух. А то не вырастет. Это я тебе как охотник говорю.

Сычи засмеялись и дружно вывалились за дверь.

...Сеня сидел на полу возле печки и глубоко дышал, стараясь унять противную дрожь во всем теле. У него на коленях тихонько тарахтел Парис, а в окно смотрела ясноглазая зимняя ночь...

Голубой метельный февраль и влажный тягучий март Сеня с Парисом прожили дружно и незаметно.

Сеня стал выпускать Париса во двор и очень скоро получил подарок — двух хорошей упитанности мышей, которых Парис принес ему утром в постель. Вечерами, от нечего делать, Чобот учил котенка разным разностям: прыгать через соединенные в кольцо руки, приносить тапочки, «умирать» по приказу и даже танцевать «Мурку». А чтобы труды их не пропадали, Сеня стал устраивать представления для окрестной малышни. После спектакля Парис садился возле своей миски и с королевским достоинством принимал подношения: рыбку, кусочек сыра или сосиски, а иногда и котлету. Но в руки не давался, и даже гладить себя никому не позволял, делая исключение только для Аленки, десятилетней дочери Ивана Тимофеевича, да и то не всегда.

Он заметно подрос и раздался в груди, свалявшаяся прежде шерсть распушилась и заблестела, а черное пятнышко возле носа и длинные шелковистые кисточки на ушах делали его и без того симпатичную мордочку трогательно-очаровательной. Но Чобот ничего этого не замечал.

Ночами он мечтал о том, как заживет наконец по-человечески. Как устроится на хорошую работу, как вернутся Света с Сережкой и как они все вместе пойдут гулять в парк, будут есть мороженое и кататься на карусели. А потом Сеня купит жене букет ее любимых белых роз, а сыну... Что купить Сережке, Чобот придумать не мог, потому что жил один уже три года, и что сейчас нужно шестилетнему сыну — не знал. Здесь он всякий раз останавливался... и засыпал. И во сне видел то же самое: вечерний парк, цветущую сирень, Свету с Сережкой, белые розы...

Парису в Сениных мечтах и снах места не было...

...Мужика этого Сеня приметил сразу, как только привычно нырнул в шумный водоворот рынка. Вернее, даже не его, а черный потертый футляр для баяна, на котором тот сидел, нахохлившись, сунув руки в рукава драной болоньевой куртки.

Был полдень. Апрельское солнце жадно лизало рыхлый ноздреватый снег и с удовольствием гнало между рядов веселые ручьи, полные жарких золотых зайчиков. Мужик тихо сидел у ограды, на чистом островке, а мимо, не задевая его, катилась и прыгала через лужи пестрая гомонящая толпа.

Сердце у Чобота глухо ударилось о ребра и затрепетало, задергалось пойманной в силок птицей.

— Продаешь? — охрипшим голосом спросил Сеня, дернув подбородком в сторону черного футляра.

— Продаю, — медленно и неохотно ответил мужик и поднял на Сеню черные сумрачные глаза.

— Твой?

— Мой...

— А чего продаешь?

— Деньги нужны... Срочно. Аты, никак, Сеня Чобот?

— Ну, я, и чего?

— Ну, — мужик облегченно вздохнул и просветлел лицом. — Тебе можно... В хорошие руки...

Чобот польщенно улыбнулся.

— А ну-ка, сыграй.

— Это мы мигом! — Мужик ловко выхватил из футляра инструмент, нырнул в ремни, привычным движением развернул плечи... Вздох, легкий проигрыш... «Над рекой расцвели голубые цветы...» — легко и проникновенно запел баян. Сеня закрыл глаза. «Так. Баян «Тульский», старый. Фистонит. И басы кое-где западают... Но в целом ничего. А играет мужик отменно... — Сеня переступил с ноги на ногу. — Взять, что ли?.. — И вдруг опомнился: — Да на что ж взять-то! Денег-то нет! Идиот! В кармане десятка Парису на молоко...»

— Ну что, берешь? — Мужик аккуратно убрал баян обратно в футляр.

— Да я... — Оконфузившийся Сеня лихорадочно искал подходящие случаю слова и мял в кармане единственную несчастную десятку. И вдруг его пальцы нащупали плоский металлический кругляш... Уже догадавшись, что это такое, Чобот медленно вытянул из кармана руку... Уходящим зимним снегом блеснуло на ладони томное серебро. Николай II отрешенно смотрел в сторону, мимо Сени, мимо шумного рынка, мимо облаков и деревьев, и маленькая белая звездочка горела в бороде императора...

Сеня протянул рубль баянисту.

— Этого... хватит?..

Мужик удивленно посмотрел на Чобота, нерешительно взял «Ни-колашу», подержал на ладони.

— Да тебе, видать, еще хужее, чем мне, — усмехнулся он. — Ну да где наша не пропадала! — Он спрятал монету за пазуху. — Играй на здоровье!..

...Робко и неуверенно плескались в притихшей избе «Амурские волны». Шлепали по камням, шуршали прибрежным песком, кружились, пенились мелкими водоворотами, качались на месте... И вдруг, словно прорвав невидимую плотину, хлынули в свежесть прозрачного весеннего вечера торжественно и красиво, поднялись и широко покатились над засыпающей улицей... Чобот счастливо засмеялся и заставил ноющие пальцы вернуться к началу.

— Плавно Амур свои волны несет... — негромко запел он и только тут увидел Париса. Кот стоял на задних лапах, сияя изумрудными глазами, и внимательно вслушивался в ожившую мелодию. Вот он сделал шажок, потом другой...

— Ну, давай, Парис! — выдохнул Сеня. — Давай, родной!..

Парис махнул пушистым хвостом и смешно закружился на месте, только белая звездочка на конце хвоста замелькала в полутемной избе...

...Таял за окнами вечер, а Сеня играл и играл, а Парис шагал и кружился, шагал и кружился...

...Сирень распустилась за один день, разом. Утром крошечные тугие бутоны еще матово блестели на солнце, а к вечеру город замерцал тяжелыми сиреневыми кристаллами всевозможных оттенков — от нежно-розового до густо-лилового, — расколотыми кое-где разлапистыми млечными звездами. Белая сирень была в Ленске редкостью.

Сеня долго и тщательно прибирался в избе. Вытряхивал половики, скоблил пол, наводил глянец на оконные стекла. Парис поначалу тоже пытался принять активное участие в уборке: катался на половиках, отнимал у Сени тряпку, дважды прыгал в ведро с водой. Но так как Чобот, занятый своими мыслями, никак не реагировал на его старания, Парис запрыгнул на диван и в дальнейшем следил оттуда за Сеней грустными глазами, надеясь, что хозяин наконец обратит на него внимание.

Когда уборка была закончена, Сеня наломал во дворе сирени и поставил букет в комнате на широкий подоконник. Вазой послужила найденная в чулане старая бабушкина крынка.

— Ну вот, — Сеня оглядел комнату, — как раньше... Пойдем, Парис, — бросил он коту и вышел на крыльцо.