— Этого я есть не стану, — твердо заявил мальчик. — Ни за что!

— Да уж, — согласился магистр, — я бы тоже не стал.

Он вытащил из колбы пробку, капнул туда из другой склянки какой-то темно-красной жидкости, снова взболтал и посмотрел на свет. Вдруг существо, находившееся в колбе, шевельнулось, задергалось и принялось яростно извиваться, точно желая выбраться из стеклянного плена.

— Ой! — отпрянул Алеша. — Что там такое?!

— Не что, а кто, — усмехнулся Майкл Скотт, ставя склянку обратно на стол. — Это гомункул.

— Кто такой гомункул?

— Человечек из колбы, — важно пояснил старый малефик. — Я сам его создал. Путем сложных алхимических манипуляций.

— Из колбы? — задумался Алексей. — А! Как овечку Долли! Клево. Значит, это клон.

— Про овечку ничего не скажу — не слыхал, — шевельнул густыми бровями магистр, — а гомункула моего зовут Пак.

— Хорошо, что не Пук.

— Конечно, хорошо, — серьезно кивнул колдун. — Пуки все злые. И рогатые, точно козлы. А мой Пак — добрый малый.

Майкл Скотт звонко хлопнул в ладоши и пропел:

Эй, Пак, выбирайся,

Да за дело принимайся.

Дам тебе иглу и нить —

Чтоб одежку мог ушить.

Жидкость в колбе вспенилась, хлынула через край, и вместе с пеной наружу выскользнул маленький, с ладонь величиной, голый человечек, с лысой головой и морщинистым личиком. Старик вручил малышу иглу, которая оказалась едва ли не больше его самого, моток ниток и посадил гомункула на ворох сброшенной Алом одежды.

— Ну вот, — заявил он, — а мы покамест перекусим. Садись, Ал, к столу.

Майкл Скотт сдвинул в сторону книгу и многочисленные склянки, потом налил из кипящего котла в две глиняные миски какой-то коричневой похлебки и поставил на стол.

— Ешь, не стесняйся, — сказал он, придвигая одну миску Алексею и вручая ему деревянную ложку.

Мальчик осторожно попробовал. М-м! Вполне съедобно. Даже вкусно. Только горячо очень.

Во время еды Алексей, не в состоянии сдержать любопытства, нет-нет да и поглядывал на Пака. А тот шустро, словно мышь, шнырял в скомканной куче одежды и при этом ловко орудовал иголкой. Хотя та игла в его малюсеньких ручонках смотрелась скорее копьем. Однако всякий раз, когда мальчик бросал на него взгляд, гомункул тут же оборачивал сморщенное личико и строил Алу разные жуткие гримасы.

— Чего ваш гомункул мне рожи корчит? — спросил Алеша, дуя на ложку с горячей похлебкой.

— Не обращай внимания, — ответил малефик, уплетая свою порцию. — Это он твои размеры на глаз прикидывает. Не может же он, в самом деле, шить вслепую.

— А по-моему, он просто кривляется и дразнится, — засомневался Ал и на всякий случай показал Паку язык. Того это настолько озадачило, что на миг он даже прекратил шить и с удивлением, открыв рот, уставился на мальчика.

— Что ж, — улыбнулся магистр, — приступим теперь к исторической части. Ты все еще хочешь знать, почему здесь очутился? И, главное, для чего?

— Угу, — подтвердил мальчик, приканчивая остатки похлебки, — еще бы!

— Вот что, — заявил Майкл Скотт. — Давай-ка я сейчас положу тебе добавки. Будешь есть и слушать. А пока я рассказываю, Пак, глядишь, тоже закончит свою работу. Не против?

Алексей утвердительно чихнул. И почувствовал, что у него заложило нос.

— Мессир магистр, у вас носового пладка нед? — спросил он. — Кажедся, у меня насморк.

Колдун озабоченно взглянул на мальчика и, прежде чем вновь наполнить его миску, бросил в камин охапку сухой травы прямо с пола.

— Это от простуды, — пояснил он. — Весьма сильное средство. Не хватало только, чтобы ты расхворался.

От горящей травы в комнату поползли пахучие туманные струйки; сначала туман укутал затканные паутиной углы, а потом распространился по остальному помещению. В конце концов в дымном облаке скрылось все вокруг. Одни лишь черные выпуклые глаза старого малефика остро поблескивали сквозь сплошную пелену ароматного тумана.

— Начало этой истории, — заговорил Майкл Скотт глухим торжественным голосом, — сокрыто во тьме веков. В том числе и от моего взора. Поэтому я расскажу тебе лишь то, что известно мне самому. Но для этого нам придется мысленно вернуться на две с половиной тысячи лет назад, во времена великого Гомера.

Как ты, без сомнения, знаешь, после гибели и окончательного разрушения Трои из всех героев этого некогда могучего государства спастись удалось одному Энею. Он вынес на руках из объятого пламенем города своего престарелого отца и малолетнего сына. Потом Эней собрал всех уцелевших соотечественников-троянцев и отправился с ними на кораблях в далекое плавание — искать для остатков своего народа новую родину. Ну, на удивительных приключениях, случившихся за время семилетних странствий Энея по морю, я останавливаться не стану. Раз ты учишься в школе, значит, читал «Энеиду» Вергилия. А в этой поэме все изложено наилучшим образом.

Итак, Эней со своим флотом достиг берегов Италии и высадился в устье реки Тибр. Ту местность населяли тогда латины, а правил ими царь Латин. Поначалу троянцы принялись с ними не в шутку воевать. Но потом помирились, Эней женился на дочери их царя, и латины с троянцами слились в один народ. А спустя триста с лишним лет, в 754 году до рождества Христова, потомки Энея, братья Ромул и Рем, основали великий город Рим. Город, которому суждено было утвердиться над всем миром. Убив своего брата Рема, Ромул стал первым царем Римского государства.

Ты, вероятно, недоумеваешь, зачем я рассказываю эти общеизвестные школьные истины? А вот зачем. Дело в том, что Эней, покидая занятую ахейцами родину, вынес из горящей Трои не только своих отца и сына. Но и еще кое-что. Ему удалось спасти от захватчиков небольшой, в локоть длиной, жезл, увенчанный двумя золотыми навершиями. Ну, наконечниками то бишь. Одно навершие было в виде фигурки жука-скарабея, а другое — изображало эдакий крест с петлей. Подобный крест называют «анх».

Это был Мааттирс, или Талисман Империи.

С тех пор Мааттирс тайно сберегался в столице Римской империи. Тысячу двести тридцать лет — при всех семи римских царях, и во времена республики, и тогда, когда к власти пришли императоры. Сначала его хранили верховные жрецы-фламины, вместе с драгоценными книгами Сивиллы. Император Константин Великий, имя которого носит город, где мы сейчас с тобой находимся, хотел было перевезти Мааттирс сюда, в основанную им вторую столицу империи. Но жрецы воспротивились и спрятали жезл в подземельях Палатинского холма. Потом, когда государственной религией было провозглашено христианство, о Талисмане Империи надолго забыли. Что смысла помнить про какую-то языческую реликвию?

Надо сказать, что после Константина империей стали управлять сразу два императора: один сидел в Риме, а второй — здесь, в Константинополе, именуемом еще Римом Новым или Вторым. Это не считалось чем-то странным. Ведь и раньше, при республике, во главе государства стояли два консула. Однако в 476 году после рождества Христова в Италии взбунтовался вождь германских наемников Одоакр и свергнул последнего императора Старого Рима. Смешно, однако звали того императора Ромулом. Так же, как и легендарного основателя Города. Правда, прозвище у второго и последнего Ромула было — Августул, то есть «августишка» или «августенок».

Но я отвлекся. Так вот, когда Ромул Августул умер в заточении, Одоакр провозгласил себя князем Италии. Однако возложить на себя императорский титул не решился. И отослал знаки императорского достоинства в Константинополь императору Зинону, признав себя его подданным. «Как Солнце одно на небе, так и на Земле должен быть один император», — написал Одоакр в послании к Зинону. А к письму были приложены корона, пурпурная мантия и... Мааттирс.

С тех пор и по сие время, то есть уже девятьсот семьдесят семь лет без малого, Талисман Империи хранится в Константинополе — новой столице Римской, или, как говорят греки, Ромейской... Ал? Ал! Ты меня слушаешь? Чем ты, черт задери, занят? Для кого я это все рассказываю, а?!