В первом бою мой стилет зацепил предплечье противника (и я платил штраф), а в другой раз я умудрился свернуть челюсть охотнику из Андора. Правда, в этом случае судьи сочли, что андорец сам налетел на мой кулак. Я же не получил ни царапины. Но все-таки я не воин и не охотник. Я — Аэд. Я очень надеялся на то, что дракон (если и появится здесь, как считал Аней) просто-напросто улетит, не обратив на меня внимания. Зачем ему такая букашка, как я? Но тут сердце у меня екнуло: если я не убью дракона — не смогу вернуться домой. Так сказал Аней. А ему поведал об этом Спаситель. И я почему-то верил им обоим.

— Сын мой, — низкий глуховатый голос Анея вернул меня на берег чужой реки, в мертвое безветренное утро, — ты не забыл молитвы?

— Песни, прославляющей Спасителя? Нет. Не забыл. Я же Аэд. Я помню не только слова, но и интонацию, с которой ты их произносил.

— Но теперь интонация должна быть твоя, и ничья больше, Аэд, — усмехнулся старик. — А повторить никогда не грех...

— Хорошо. — Я встал так, чтобы видеть дорогу, переправу и часть обрывистого берега одновременно и начал нараспев, стараясь красиво и четко выговаривать слова незнакомого мне языка: — Отче наш, сущий на небесах...

И тут я увидел их.

Я стоял, словно каменный истукан, открыв рот и выронив из рук копье. Такое не могло присниться даже во сне: русоволосая девушка в красном вышитом платье вела на веревочке авакатуса. Самого древнего, самого красивого, самого гордого из всех существующих до сих пор драконов. И самого страшного. Вела, как неразумную бестолковую овцу, прочь от поселка, к лесу, прямо под мое копье. А за ними плотной пестрой стеной шли люди. Молча, медленно, ошеломленно...

Авакатус скользил над дорогой, едва касаясь земли могучими кривыми лапами, гордо подняв огромную рогатую голову. Зеленовато мерцала чешуя, на гибкой шее блестели золотые полоски, серебристые крылья красиво лежали на спине вдоль высокого костяного гребня.

Увидев меня, девушка выпустила из рук конец веревки и выбежала вперед, заслоняя собой дракона. Я подхватил копье и бросился к Аттию, девушка закричала, авакатус взлетел над дорогой...

— Ты, Господи, щит предо мною, слава моя, и Ты возносишь голову мою...

Горислав

Такого еще не видел никто. Чужестранец победил чудовище не силой, не воинским искусством, а Словом. Словом, которое дал ему молодой, мало кому известный Спаситель.

Потрясенные люди стояли молча. Молчали и волхвы, только Радогост сверкал глазами, и губы его беззвучно шевелились, а пальцы, впившиеся в черный резной посох, были белее снега.

Внезапно звонкий мальчишеский голос крикнул:

— Гей, Орге! Молодец, Орге!

Мои дружинники поддержали его:

— Гей, Орге! Гей, Орге! Гей, Орге!

А мгновение спустя уже кричали все. И в этом радостном, дружном, самозабвенном хоре вдруг родилось и покатилось над рекой совершенно другое, гордое и красивое имя:

— Ге-ор-гий!..

Вот-вот должно было взойти солнце...

Орге

Честно говоря, не знаю — бился я с драконом или нет. Словно затмение на меня нашло... Когда я пришел в себя — дракон лежал на земле, а переломленное пополам копье в стороне валялось. Предслава сидела возле дракона, плакала и гладила клыкастую звериную морду. А красавец Аттий стоял возле них и ржал так тоскливо, что у меня защемило сердце.

Я вдруг вспомнил, что не успел сказать всех положенных перед боем слов, и начал громко, нараспев, как учил меня старый Аней:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его...

Но тут твердая сухая ладонь зажала мне рот.

— Молчи, сынок, — горячо зашептал мне в ухо внезапно возникший за моей спиной Аней. — Молчи!..

Я послушно замолчал, совершенно перестав что-либо понимать...

А дракон между тем умирал. Жизненные силы покидали его, превращая красивое могучее тело в рыхлую груду тусклой синеватой чешуи. Огромные бархатные глаза светлели, прорастая мерзкой грязно-серой плесенью...

Внезапно острая боль пронзила мою правую руку. Я опустил глаза — на распухшем пальце яростным зеленым огнем полыхал перстень Тигея... И тут... я все понял! Ответы на все вопросы пришли сами собой откуда-то из глубин подсознания, куски разбитой мозаики сложились в целую, законченную картину.

Я бросился к дракону.

— Быстрее, сынок, быстрее! — торопил меня старый Аней.

Я упал на колени перед авакатусом, и зеленый перстень, как будто без моего участия, сам скатился с моего пальца прямо на черный драконий коготь, безвольную лапу которого с трудом держали Аней и Предслава.

— Прощай, сын мой, — сказал Аней, трижды осеняя меня знаком Спасителя. — Пусть добро не покидает твоего сердца. А теперь — проси Его, повторяй все, чему я тебя научил!

Он схватил за руку Предславу, они бросились к лесу, а я, не снимая своей ладони с лапы дракона, повернулся туда, где над вершинами сосен поднимался к небу резной серебристый бутон, увенчанный знаком Спасителя.

— Отче наш, сущий на небесах!..

И тут взошло солнце...

Знак Спасителя ослепительно вспыхнул, и на землю полетели жаркие золотые стрелы. Они сыпались на лес, на дорогу, на головы кричащих людей, вонзались в утоптанный дорожный песок, в черное тело умирающего дракона, в мою грудь, в мое сердце, в серебряный перстень с сияющим зеленым камнем...

— Да будет воля Твоя и на земле, как на небе...

...Последнее, что я увидел, — это измученное, бледное до синевы лицо Тигея, поднятое навстречу солнцу...

Потом наступила тьма...

Óлаф

Ловчие Добрыни сняли нас с коней не только без единого ушиба или царапины, но и без единого звука. Сильные руки подхватили меня еще в воздухе, не дав коснуться земли, на лицо шлепнулась влажная тряпица, пахнущая незнакомыми сладкими цветами, и я благополучно провалился в сон...

Теперь и смешно и стыдно вспоминать: проснулись мы в по-рубе на дальней княжеской заимке, на чистой соломе, бережно укрытые одеялами на волчьем меху. И Герой между нами. Это Ропша, Добрынин сынок, учинил — уложил пса между мной и Яромиром. Говорит, для тепла, потому как в порубе очень холодно, и чтобы Герой, так же, как и мы, хвативший сонного зелья, ни сам не замерз, ни нам с Яромиром замерзнуть не дал. Но я так думаю, это Ропша для смеха сделал, чтобы нам стыднее было: шутка ли — трое суток проспали!

Очень я на Добрыню сердит был: все самое интересное по его милости пропустили! Яромиру-то что — у него осенью свадьба, а надо мной дружинники смеются, спящей красавицей называют...

Ну, да я особо не обижаюсь. Князь говорит, что все подвиги у нас с Яромиром еще впереди...

Аней

Осень доброй хозяйкой уже шла по полям и лесным угодьям, когда Радогост привел ко мне своего внука. Старый волхв был хмур и немного растерян, я видел, как непросто ему начать разговор, но помогать ему я не хотел.

Я молча сидел на крыльце храма, наслаждался свежим осенним утром и любовался крошечными многоцветными искрами на длинных и густых, как у девицы, ресницах стоящего передо мной Миронега. Отрок был тонок станом, бледен и пушисто-белоголов, как вызревший одуванчик. А когда он поднял на меня огромные глаза густого цвета вечернего неба, я поразился его сходству с молодым Радогостом. Впрочем, чему удивляться — одна кровь...

— Вот, — заговорил наконец волхв. — Внука тебе привел. В ученики. Возьмешь?

— Я не беру учеников, — тихо сказал я. — Я не ремесленник и не воин. Я — слуга Спасителя.

— Вот и возьми его к себе в помощники. — Радогост раздраженно дернул Миронега за рукав вышитой нарядной рубахи. — Бывает же такое! Братья у него путные, все при деле: один — воин знатный, другой — гончар, каких поискать, третий — сапожник, да ты и сам знаешь, вон, сапоги на тебе Октаевы, им сносу нет, а этот... только краски да кисти на уме, больше ничего и не умеет...