А тут состязания аэдов. Герольды на всех дорогах трубили. Решил я поехать. Очень хотелось Орге повидать, соскучился я по его песням. Но в Эгину я приехал в самый разгар состязаний, когда к участникам никого не пускали, а потом мы и вовсе едва поприветствовать друг друга успели: Орге плохо соображал после своей великой победы, а я торопился на турнирное поле — уже объявили мой номер. Очень не хотелось мне оставлять Орге свой перстень. Не то чтобы я ему не доверял, а просто вообще расставаться с Зеленой Звездой не хотел. Но правила турниров предписывали снимать с себя перед поединком все магические артефакты. Я надел на палец ошеломленного Орге Око Весны и побежал к Восточным воротам, где уже нетерпеливо бил копытом мой белоснежный Аттий.
Орге
Все началось на празднике в Эгине, после состязания певцов...
Я сидел у подножия королевского трона, прижимая к себе арфу. Руки у меня дрожали, голова кружилась, а перед глазами все еще стояло бледное от волнения лицо Ларсена Вещего. Я, Орге, никому доселе не известный бродячий певец из далекой Солнечной Долины победил в состязании певцов и получил звание Аэда. Уж не сон ли это? Я ущипнул себя за ухо. Нет, не сон. Вот она, арфа, торжественно врученная мне королем Берладом Единственным. Арфа, струны которой скручены из волоса волшебного голубого единорога, прозванного Певчим. Да что арфа! Средний палец моей левой руки обвивал Аметистовый Дракон — кольцо Аэда, единственное в Пограничной, многие десятилетия принадлежавшее Ларсену Вещему. Ларсен сам, не дожидаясь королевского слова, склонил передо мной седую косматую голову и надел на мой палец кольцо Аэда. Теперь у меня будет свой замок в Долине, на берегу синеокого Верулена, яблоневый сад, много книг... Я представил, как удивится и обрадуется отец моему успеху, и тихо засмеялся. Забыв, что я сижу у ног короля и без его разрешения не могу уйти, я резко встал и тут же ткнулся лбом в скрещенные копья стражевых тарлингов. Слава тебе, Великий Боян! Раньше убили бы на месте, а сейчас только об учтивости напомнили. Я торопливо склонился перед императором. Спрятав усмешку в густую рыжую бороду, Берлад Единственный сдернул с плеча праздничный зеленый плащ.
— Возьми, Аэд. Это за песню о Солнечной Долине. Съезди домой, отдохни. Осмотри свой новый замок. Возвратишься после Звездных Ливней...
А праздник между тем был в самом разгаре. На турнирном поле начинались состязания в воинском мастерстве. У Западных ворот уже стоял один из участников. Могучий черный конь, казалось, не чувствовал тяжести закованного в вороненые доспехи всадника. Он стоял, будто неживой, вздернув огромную голову и прикрыв глаза тяжелыми веками. Длинная грива блестела на солнце, словно металлическая. Черный всадник тоже был неподвижен. Ни разу не дрогнули, не шелохнулись, подобные черносиней туче, перья королевского баглана на его шлеме. Смутная тревога царапнула мне сердце. Вытянув шею, я попытался разглядеть герб на щите черного рыцаря и машинально потер правую руку о куртку, стараясь избавиться от занозы, больно коловшей мне палец. Тут черный конь переступил с ноги на ногу, всадник половчее перехватил щит, и я увидел изображенного на нем красного, как закат, имдугуда, терзающего оленей. Имдугуд!.. Злобное порождение Великих Магов! В ту же секунду я бросился вниз, к барьеру, огораживающему турнирное поле, крепко прижимая к груди свою арфу, и краем глаза успел заметить, что никакой занозы у меня на пальце нет, это перстень Тигея, прежде мертвый, искрился колючими зелеными лучами. Но мне было не до него. Я бежал вниз, и люди расступались передо мной, почтительно склоняя головы. А из Восточных ворот уже выезжал всадник на белом, как облако, коне. Серебряные доспехи, белый как снег плащ. Тигей! Я закричал, но мой крик потонул в восторженном гуле толпы. Полевой судья взмахнул зеленым флажком, и всадники помчались навстречу друг другу. Копейные флажки — белый и черно-красный — вытянулись вдоль древков копий. Площадь замерла. И тут черный всадник уронил свое копье и вскинул вверх руки с раскрытыми ладонями... Белый конь Тигея споткнулся, закружился на месте, и я увидел, как побежала под его ногами, расширяясь с каждым мгновением, дымящаяся фиолетовая трещина. Плохо понимая, что делаю, я прыгнул через барьер, споткнулся, упал и угодил прямо под копыта облачного коня Тигея...
Горислáв
Я стоял на крыльце и смотрел, как хмурые дружинники неохотно седлали коней. Никто не хотел ехать за Предславой. Еще бы! Добро бы в бой, а то конно и оружно скакать за девушкой, почти ребенком, чтобы потом отдать ее волхвам на расправу. Но с Советом не спорят. Я плотнее прикрыл дверь, ведущую в горницу, но мне казалось, что из-за двери все равно слышен плач жены. По осени мы собирались засылать к Анею сватов: меж Яромиром и Предславой все давно было сговорено.
На Совете Яромир вел себя на удивление спокойно. Не кричал, не спорил. Ночью спал и дышал ровно, и утром вышел, как обычно, с улыбкой, только правый висок его, словно инеем, сединой обметало. Мать так и ахнула. Но что поделаешь, с Советом не спорят.
Не хотелось мне ехать ох, как не хотелось, я уж было совсем решил послать вместо себя Свенельда, и Яромира дома оставить, поискал сына глазами — и передумал дома оставаться. Да и Яромир не остался бы. Я это понял, потому что на поясе у сына висел Синий Лепесток, выкованный из небесного железа еще для моего прадеда Слава Смелого. А рядом с сыном стоял дружок его закадычный, рыжий Олаф, и в руках у него был Бодончар, лук Яромира, пробивающий с трехсот саженей хороший аркинский доспех. И из этого лука целился Олаф, проверяя тетиву, в волхва Радогоста. Без стрелы, правда, но даже глаз зажмурил, паршивец. Оглянулся Радогост и, недолго думая, вытянул Олафа по спине дубовым посохом. И попал бы, если бы Олаф, как змея, не вильнул в сторону. Острый шип возле навершия только голое плечо Олафу оцарапал. Но удар был хорош, это я отметил. Не забыл старик ратное дело: все знали, что в юности был Радогост знатным воином. Ну да ведь и Олаф не прост. В него, как и в векшу, без навыка не попасть: больно верткий.
Как только я все это увидел, заныло у меня сердце. Понял я, что принял мой сын решение, и решение это Совету не понравится. А раз так, может понадобиться Яромиру помощь. Кто знает, что по дороге случиться может? Шепнул я тайное слово Добрыне и уйти велел через подполье, чтобы не видел никто, особенно Радогост. Тот только голову наклонил — и пропал тут же, даже воздух не шелохнулся.
Сошел я с крыльца и дал команду на коней садиться. Но тут заминка небольшая случилась. Еще спускаясь с крыльца, видел я, как Олаф подозвал к себе Героя, волкодава моего сына, и что-то шепнул ему на ухо. Пес неслышно подошел сзади к Радогосту, оскалил клыки и рыкнул по-звериному, коротко и страшно. Старик от неожиданности ногу мимо стремени пронес, конь дернулся, и Радогост упал. И, как назло, никого поблизости не оказалось, чтобы помочь ему подняться. Пока двое помощников Радогоста спешились, пока добежали, старый волхв встал сам; правда, его белая парадная одежда стала серо-зеленой от травы и пыли. А красная вышивка на подоле так и вовсе затопталась.
В общем, суетно и неторжественно выезжали мы со двора...
Орге
Когда я проснулся, солнце уже давно перевалило за полдень, но оставалось непривычно ярким и горячим. Боль ушла, но тело слушалось плохо. Кое-как я выбрался из углубления между корнями аира, где сидел до сих пор, и, с трудом переставляя ноги, вышел из тени на солнечный свет. Кругом голубели поля дольника. А далеко-далеко на горизонте обрамляли эти поля могучие ели и сосны. Ну что ж, все понятно. Похоже, я в Восточном Тарне. До Эранга далековато, но и время Звездных Ливней еще не скоро. Доберусь как-нибудь. Вон и конь траву щиплет. Правда, конь был не мой, а Тигея, но это даже лучше. Аттий от любой погони уйдет, из любого боя вынесет. Случившемуся я не очень удивился — бывало со мной и не такое. Но тут я про арфу свою вспомнил — и потом холодным покрылся. Бросился ее искать. Долго искал, все кусты вокруг обшарил, все ямки в траве руками выгладил — и помину моей красавицы нет. А ведь я ей уже и имя успел дать — Эана. Сел я на землю и заплакал. А потом пошел ловить Аттия. Смотрю, а Эана моя за луку седельную ремешком от чехла зацепилась и висит себе преспокойно, целехонькая, меня дожидается. Опустился я на колени и возблагодарил Великого Бояна за его милость...
