Когда он поднимался по ступенькам небольшого паба, который они на сей раз выбрали для встречи, зазвонил телефон. Пьер посмотрел на экранчик — Муслим.

Следователь кратко сообщил ему, что врачи уверены: Званцев и Цейский погибли от руки одного и того же убийцы.

— А тебе — спасибо и поклон, — добавил он. — Если бы не ты, вряд ли мы связали бы убийство Цейского и выставку эту.

— И тебе тоже спасибо. — Пьер лихорадочно размышлял. У Муслима свои возможности, которых нет и не может быть у частного сыщика. Его можно попросить выяснить все о банковских счетах Цейского. Но нет, вот ему он никак не может рассказывать правду о наследстве — всему есть предел! Официально наследство это в полном порядке, так что полиции тут делать нечего, а если рассказать все как есть — бог знает, что они предпримут. В налоговую сообщат? С другой стороны, что толку, если Цейский мертв? Станут трясти наследников? Заберут у Иннокентия Петровича деньги, которые Цейский уже успел вложить в компанию в качестве своей доли? Ну нет, он, Пьер, должен блюсти прежде всего интересы своего клиента. Даже такого, как Хохолок.

— Где искать будешь? — спросил он вслух.

— Подумаю. Есть идеи?

— Да я даже не знаю. Вот послушай. Я недавно услышал от коллеги любопытнейшую историю. Группа заключенных сбежала из «воронка» во время конвоирования. За ними увязался еще один, который сперва и не планировал бежать, но они его даже не заметили. Ну, как в «Джентльменах удачи». Они рванули через лес, бежали так быстро, как только могли. А тот, незапланированный, тоже зашел в лес, но на расстояние не больше двадцати метров, и залез на дерево. Конвой погнался за сбежавшей группой, его никто не заметил — дело было летом, следов никаких не оставалось. Потом уж спохватились, собак привлекли, да поздно было. Он дождался, пока все стихнет, слез себе потихоньку и ушел. Его так и не нашли.

— Это ты к чему?

— Это я к тому, что все может оказаться гораздо проще, чем мы думаем. И убийца этот может сидеть у нас прямо под носом.

— Весьма активный убийца. Ты ведь помнишь, оба убийства были совершены одно за другим.

— Я склонен привязать их к выставке. Оба. Первое убийство — Морячка, то есть Званцева — накануне открытия этой самой выставки, сразу же после того, как он оттуда вышел. Ну, или почти сразу. Второе — на следующий день, довольно поздно вечером. В день открытия. Надеюсь, у них там есть камеры слежения.

— Ты думаешь, он был на выставке?

— Да, — помолчав немного, отозвался Пьер. — Почти уверен. Там что-то такое есть, на этой выставке. Он побывал на открытии, увидел это что-то...

— Если судить по твоей логике, так он и раньше видел... что бы это ни было. Ведь он уже убил Званцева.

— Да, — признал Пьер. — Это логично. Ну, значит, на выставке что-то произошло, чего мы пока не знаем. Серафима мне ничего не рассказывала про открытие, но я ее обязательно расспрошу.

— Кто это Серафима?

Маленький детектив объяснил.

— Я увижу ее сегодня вечером. Она очень разумная, Серафима эта. Это знаешь какой случай? Когда человек что-то знает, но сам об этом не догадывается.

Глава двенадцатая. Конь и трепетная лань

Глеб Воскресенский, широко раскрыв глаза, выслушал рассказ своего приятеля и ни секунды не колебался в оценке.

— Здорово! — воскликнул он. — Ребята рисковали, конечно... но все равно круто!

— Как ты думаешь, как ему удалось это проделать?

— А тебе известно, о какой примерно сумме идет речь?

— Примерно шесть миллионов долларов.

Пьер был уверен, что Глеб присвистнет, но банкир только чуть приподнял брови.

— Не так просто, но вполне возможно, — сказал он, подумав. — Проще всего, конечно, открыть компанию в одной из оффшорных зон и перечислить деньги на ее счет.

— А фонд? Он про фонд что-то говорил.

— Это уже посложнее, поскольку надо же объяснить происхождение средств. Я думаю, что он использовал несколько разных вариантов. Я бы, во всяком случае, сделал именно так. Не стоит одним куском слать куда-то шесть миллионов, можно разделить их, например, на три части, по два миллиончика — это уже проще.

— Проще? — переспросил Пьер.

— Конечно, проще. Послушай, тебе кажется, что шесть миллионов — это очень много. Это и в самом деле много — для нас с тобой. Но уверяю тебя, оперируют и куда большими суммами, в российском бизнесе такие бабки крутятся... Где он деньги держал?

— Какие деньги? — спросил Пьер.

— Те, которые потом перечислил на грека, — терпеливо пояснил Глеб.

— А! Не знаю.

— Слушай, так, может, он их и не в России вовсе держал! Тогда еще легче. Просто перечислить от частного лица частному лицу — и все, оформить, например, как подарок.

— Я вот думаю: стоит мне разыскивать этого грека? — задумчиво произнес Пьер.

— Откровенно говоря, я особенного смысла в этом не вижу. Или ты считаешь, что причина для убийства возникла именно тогда, когда он переводил эти деньги туда-сюда?

Пьер подумал.

— Нет, — решительно сказал он. — Не считаю. Причина убийства, скорее всего, на дне моря, или, во всяком случае, совсем недавно была там. Ты вот как думаешь — могут убить из-за старинной рукописи?

— Ну... некоторые из них вроде очень дорого стоят, — неуверенно протянул Глеб. — Но их продать не так-то просто, товар-то специфический.

— Не могут же они шесть миллионов стоить?

— Не знаю, но не думаю.

— Я посмотрел в интернете. Посадочный билет на «Титаник» продали примерно за шестьдесят пять тысяч долларов, а ключ — почти за двести тысяч.

— Какой ключ?

— От ящика с биноклями. Найдись этот ключ вовремя — корабль мог бы и не утонуть. Надо будет спросить у Серафимы, во сколько оценивается запонка у них на выставке.

— Запонку я помню, — подтвердил Глеб. — Впечатляет. Знаешь, я думаю, что стоимость рукописей может быть выше просто потому, что рукописи старше других экспонатов.

— Или потому, что рукопись — это, скажем так для простоты, бумага, так что ее труднее всего найти в сохранности на дне моря. Рукопись, о которой идет речь, нашли на какой-то каравелле черт его знает какого века.

— Даже представить себе страшно, — пробормотал Глеб. — Лежит себе каравелла, как в колыбельке, на дне моря, а на ней — сокровища несметные. И думает каравелла, что она в полной безопасности, ибо сюда нет доступа самому страшному хищнику всех времен и народов — человеку.

— Но нет ей покоя и в колыбельке, — подхватил Пьер. Он видел, что друг дурачится, но как-то почти серьезно.

— Скажи, а ты уверен, что деньги он из России переводил? — спросил снова Глеб.

— Как же я могу быть уверен, я ведь вообще ничего не знаю. Следователю из полиции я про наследство не рассказал. Скажи, ведь наши власти ничего не могут сделать?

— А что они могут? — с недоумением спросил Глеб. — Грек оставил ему свои деньги по личным мотивам, и те мотивы, о которых ты мне только что поведал, при всей своей необычности, — точно такие же личные мотивы, как и всякие другие. Даже фальшивые справки — и те доставались при полном согласии наследодателя. Никто его не принуждал...

— Все абсолютно законно, — задумчиво процитировал Пьер фразу, которую все время повторял адвокат Мавродакис.

— Именно. Вот греки — те могут возмутиться, если узнают об этом, но я не вижу никаких шагов, которые они могли бы предпринять. Деньги уже ушли в другую страну и даже частично потрачены. К тому же точно такая же сумма вернулась обратно в Грецию, к одному из ее граждан.

— Никаких других наследников не было. И обвинить Цейского в том, что он выдал себя за другого человека, нельзя. Даже если доказать, что все документы фальшивые, что не так уж и трудно, все равно они были получены уже после того, как завещание было составлено. Это видно по датам, с них-то меня и залихорадило. Так что в мошенническом получении наследства его никак не обвинишь. Все, спасибо! Ты меня успокоил. На выставку поедешь со мной?