— Вам не надо садиться в метро. Дайте мне номер вашей машины, я предупрежу охрану, и они пропустят вас на наши места. Ульяна к тому времени уже уедет, вы сможете занять ее парковку.

Он поблагодарил и продиктовал номер. Я положила трубку и быстро спрятала карточку в карман. Мне совсем не хотелось, чтобы Улька нашла ее и узнала о моих сыщицких потугах.

Прежде чем отправиться на выставку и выяснить, что ж там еще такое случилось, Пьер должен был сделать одно важное дело: встретиться с Викентием Мажинским. Он все-таки дозвонился ему, и они договорились, что Мажинский приедет в офис компании «Эркюль». Пьер всегда предпочитал беседовать с людьми на их собственной территории, потому что, приходя к нему, они напрягались, они были начеку; не так-то легко отличить волнение естественное от волнения виновного.

Но тут ему пришлось уступить: Мажинский очень уж настаивал, наотрез отказывался пускать незнакомого человека к себе. Особых прав посетить его у Пьера не было — частный сыщик вообще существо бесправное, так что пришлось согласиться. Он продиктовал адрес.

— Подавляюще! — сказал его собеседник и повесил трубку.

Пьер тоже повесил трубку и несколько секунд в раздумье смотрел на нее. Вероятно, это у него вместо «до свидания», решил он. Вместо «до скорой встречи» или «буду очень рад с вами познакомиться».

Викентий Алексеевич явился вовремя и неожиданно понравился сыщику. В нем ощущалась какая-то независимая внутренняя культура. Он был ненавязчив и довольно приятен, проявлял внимание к собеседнику и старался помалкивать. Пьеру это нравилось, хотя последнее качество — не самое лучшее для свидетеля.

— Я сочувствую вам, Викентий Алексеевич, — сказал Пьер. Получилось вроде бы неплохо, даже не слишком неловко. Он никогда не расследовал убийств, так что не умел должным образом выражать сочувствие.

— Ротонда, — кивнул свидетель.

— Простите, я не понял.

— Ротонда, — повторил Мажинский и постарался объяснить. — Портупея.

Пьер помолчал.

— Очень хорошо, — осторожно сказал он, вспомнив предупреждения Иннокентия Хохолка. — Мне не хочется наводить вас на грустные мысли, но я был бы благодарен вам, если бы вы мне рассказали о вашем, увы, покойном друге.

— Вспомогательная, — начал клиент. — Он был очень хороший, очень.

— Боюсь, что мне этого недостаточно. Вы часто с ним виделись?

— Часто. Очень часто. Мы ходили вместе на футбол.

— Скажите, а вы были в курсе дел Андрея Яковлевича?

Свидетель вдруг оживился. Пьер не знал, что Мажинскому просто нравится звучание имени покойного друга; его раздражал Хохолок, который постоянно именовал Цейского по фамилии. Пьер же никогда этого не делал, он раз и навсегда завел себе привычку называть по имени и отчеству свидетелей, подозреваемых и уж тем более людей, которые погибли и чью смерть оплакивают.

— Я был в курсе его дел на работе, — заговорил свидетель, совсем как нормальный человек. — Он рассказывал мне о кораблях и о том, что на этих кораблях можно найти, как и кому это можно продать...

— А как и кому это можно продать? — заинтересовался Пьер.

— Продать можно коллекционерам. Знаете — коллекционеры? Ласково.

— Ласково? Что ласково?

— Коллекционеры ласково, — объяснил Мажинский. — Он знал многих коллекционеров и предлагал им то, что находил на кораблях. Это приносило ему хорошие заработки, и он любил это дело.

— Значит, он был состоятельным человеком?

— Ну да. Доспехи. Деньги у него были, он на них новые корабли покупал... то есть не корабли покупал, а опять какие-то там экспедиции устраивал, на это же деньги требуются.

Пьер внимательно слушал, с трудом продираясь к содержанию сквозь форму.

— Он работал с этим Хохолком, — продолжал свидетель. — Лукошко! Не любил его, но продолжал работать с ним, говорил, что обойтись без него не может.

— Они ссорились?

— Никогда. Он не вредный, просто... инкубационный. И дело он свое хорошо знает, и к бизнесу у него способности есть. Только мы не любили его.

Маленький сыщик кивал, соглашаясь с каждым словом. Он чувствовал абсолютно то же самое. Этот Хохолок молодец, конечно, и Челси взял к себе, а все-таки... одно слово — инкубационный!

Свидетель, почувствовав понимание, окончательно расслабился и доверчиво продолжал рассказывать дальше.

— Они рассматривали добытое с совершенно разных сторон. Иннокентий — тот историк, читает бумажки. Горница! Андрей же по образованию химик... был, он любил химию и любил алхимию.

— Алхимию? — на всякий случай переспросил Пьер, не зная, понимать ли это прямо или как одно из словечек странного свидетеля.

— Алхимию, — подтвердил Викентий Алексеевич. — Он любил всякие соединения веществ и с ними экспериментировал. Про это он со мной тоже говорил, да я не все понимал. Я ж не специалист.

— А что вы знаете о наследстве, которое Андрей Яковлевич получил из Греции?

Свидетель моментально сник. Он испугался — Пьер это ясно видел. Сомнения, колебания, страх так ясно отразились на его лице, что маленький сыщик даже почувствовал облегчение — наконец-то он нашел кого-то, кто прольет свет на это самое проклятое наследство! Разговорить же Мажинского — это он сможет, ведь видно, что человек в сомнениях: рассказывать или не рассказывать?

— Говорите, — подбодрил он. — Из этой комнаты ничего не выходит.

— Джезва, — пробормотал свидетель.

Пьер кивнул. Пусть будет джезва! Ему уже казалось, что он вполне проникается теми чувствами, которые Викентий Алексеевич выражал столь странным способом. Ну ясное дело — джезва! А еще ротонда и кобура! И про Хохолка все правильно — инкубационный! И возразить на это нечего!

— Если желаете, — сказал он, — мы с вами можем пойти прогуляться, и вы мне все расскажете, так сказать, частным порядком.

— Андрюша просил никому ничего не говорить, — как-то по-детски произнес Мажинский. — Я слово дал.

Пьер невольно улыбнулся. Ему показалось, что свидетель сейчас добавит: «Честное пионерское!»

— Я понимаю вас. Слово надо держать. Я и сам в этом отношении... ну просто зануда! Но ведь, я думаю, Андрей Яковлевич не мог знать, как будут развиваться события. Вам кажется, что важнее сдержать данное слово, чем найти и наказать того, кто его убил?

У свидетеля вид был совсем несчастный. Стало ясно, что Пьер попал в больное место.

— Андрюша несколько раз повторил, — объяснил Мажинский, — чтобы я никому и никогда ничего не рассказывал. Понимаете? Я обещал и собирался обязательно слово сдержать. Но он попал в беду... в большую беду.

Пьер удивился. Он никогда раньше не слышал, чтобы смерть называли бедой.

— Вот видите, — сказал он вслух, — я вполне допускаю, что, если бы Андрей Яковлевич мог нас слышать, он, напротив, благословил бы вас на то, чтобы открыть секрет, хотя бы мне одному.

Мажинский молчал. Его по-прежнему очень подкупало то, что Пьер уважительно называл его погибшего друга по имени и отчеству и ни разу не сбился.

— Возможно, вы и правы, — сказал он, — а возможно, наоборот, — было бы в его воле меня презреньем наказать. Но я должен. Если я никому не расскажу, потом буду всю жизнь мучиться — вдруг из-за меня убийцу не нашли! Ладно!

— Погодите, — поднял руку Пьер, — давайте куда-нибудь выйдем отсюда. И я хотел бы сказать следующее... ну, просто чтобы успокоить вашу совесть. Мы будем разговаривать в частном порядке, и вы всегда сможете отречься от своих слов, если бы даже мне и пришло в голову передать их кому-нибудь. Понимаете?

Мажинский энергично кивнул. Ему сразу стало спокойнее. Так он может и душу облегчить, и риск снизить до минимума.

— Приглашаю вас в кафе, — вежливо произнес он.

— Это я приглашаю вас в кафе, — не согласился Пьер. Свидетель явно был небогат, а счет за кофе и пирожные он может с чистой совестью списать на расходы по делу.

— Извините, я не привык...

— По-вашему, я привык? Ну хорошо, разберемся.

Пьер знал, что люди небогатые часто бывают совестливы, щепетильны и не любят халявы.