Да Пьер и без доказательств знал, что Хохолок тут совершенно ни при чем. Знал это и следователь. Сыщицкое чутье со счетов не сбросишь; к тому же Пьеру не хотелось подозревать и обвинять человека, который был ему до такой степени неприятен. Нехорошо это, необъективно и некорректно.

— Стопроцентное алиби! — сказал он твердо.

— А как можно создать ложное алиби? — спросила Липочка. — Помню кое-что из прочитанных детективов... часы там переводят и так далее.

— Эти методы известны, — самоуверенно заявил Пьер Безухов. — Ничего нового по части дутого алиби уже никому не придумать.

Сочти себя на минуту умнее других — и ты тут же проигрываешь. Известная истина. И вот маленький сыщик ею пренебрег и едва не поплатился. Ведь он не мог знать, как сильно ошибается.

Глава восьмая. Одной крови

Мажинский Викентий Алексеевич, единственный близкий друг покойного Цейского, сильно горевал по нему. Теперь он остался совсем один на всем белом свете, даже Челси забрал партнер Андрея. Жена покинула его много лет назад, детей у них не было, и поговорить стало теперь абсолютно не с кем, потому что с другими людьми он общаться не мог. Точнее сказать, они не могли общаться с ним.

Убийство! Он так и знал! Как только Андрей рассказал ему про наследство, сразу понял — это ничем хорошим не кончится. Конечно, он не предполагал, что события будут развиваться так страшно, но неприятных новостей невольно ждал.

Мажинский знал только тайну наследства, то есть ту причину, по которой Андреас Цескас оставил все свои деньги его другу. Это не было для него секретом, но в самом этом деле была другая тайна, открывать которую Андрей отказался наотрез.

— Обещаю рассказать, но не сейчас, — примирительно уговаривал он Мажинского. — Сейчас не могу. Сам понимаешь, дело чести: у меня есть партнерша, и я поклялся ей ничего и никому не говорить. И смотри, тоже помалкивай. Как только все благополучно разрешится, сразу расскажу тебе все как есть. Кстати, я собираюсь переехать на жительство куда-нибудь в теплую страну...

— В Грецию? — спросил Викентий Алексеевич.

— Ну, не до такой степени. Это слишком теплая страна. Я плохо переношу солнце, и мне нужна какая-то страна, где максимум двадцать — двадцать три. Кое-какие наметки уже есть. Не знаю, точно пока не могу сказать, но, во всяком случае, это будет Европа.

— Так ты уедешь?

— Разумеется, — с улыбкой отвечал Андрей, поглаживая шелковую шею Челси. — И, разумеется, я возьму тебя с собой.

— На какие шиши? — грустно поинтересовался Мажинский.

— На этот счет можешь не беспокоиться.

— Продолговатый! — не поверил его собеседник.

Викентий Алексеевич Мажинский не мог общаться с людьми, потому что обращался с родным языком настолько вольно, что мало кто это выдерживал. Ему нравились слова, и он, как дед Щукарь, использовал их почти исключительно по собственному усмотрению, а не по тому значению, которое можно отыскать в словаре. Он все время думал о них, они казались ему чудом, загадкой, и было страшно обидно, что никто не обращает на это внимания. Только шок от известия о том, что единственный друг собирается навсегда покинуть его и перебраться в Европу, мог заставить Мажинского реагировать более или менее нормально. Обычно он выбирал слово, какое приходило ему в голову и казалось подходящим, и, не мудрствуя лукаво, вставлял его в разговор, озадачивая слушателей. Он недолюбливал слова «да» и «нет», считая, что их слишком часто произносят, много чести; слова эти он заменял другими, желательно позвучнее, поярче. По его мнению, фонетического облика слова, интонации, выражения лица и жестов достаточно, чтобы собеседник — ведь не дурак же он! — понял, что ему хотят сказать.

Об употреблении правильной части речи Викентий Алексеевич тоже не сильно беспокоился. Когда Цейский дал понять, что возьмет все расходы на себя, он не мог ответить «Круто!», или «Здорово», или «Ни за что!», как сделал бы на его месте любой другой нормальный человек. Он счел по известным только ему причинам, что прилагательное «продолговатый» подходит здесь лучше, чем какое-то другое слово, и произнес именно его. Наречие подошло бы больше, но его это мало волновало. И Цейский, привыкший к такой манере разговора, понял чувства своего приятеля.

Несмотря на свои странные замашки, Мажинский прекрасно чувствовал русскую, речь и был большим ценителем слова. Он любил Пушкина, Лермонтова, Блока и Баратынского, часто перечитывал Есенина, Пастернака и Цветаеву и знал множество стихов наизусть.

— Переплавка, — бормотал он, перечитывая какой-нибудь шедевр. — Неистовый!

Его неизменно поражало, как великие поэты умудряются создавать такие чудеса из слов, используя их исключительно по прямому назначению.

Сейчас Мажинский мучился. Помимо вполне естественного горя от потери друга, он терзался еще и неизвестностью. Что теперь делать? Ну, с полицией все понятно, полиции он ничего не сказал. Да они его про наследство и не спрашивали, поинтересовались только, знает ли он вообще об этом проклятом наследстве, и он ясно ответил: «Бонбоньерка!» Следователь записывать этот ответ не стал, ну и ладно, ну и не больно-то хотелось. Наверное, они уже проверили и выяснили, что все абсолютно законно. И как быть дальше?

Может быть, Викентий Алексеевич и разговаривал не совсем обычным образом, но в остальном он был человеком, и ничто человеческое ему не было чуждо. Он хотел, чтобы убийцу друга наказали. Но при этом нарушить слово, данное Андрею Цейскому, не мог.

Цейский-то разговаривал нормально, как все, и несколько раз очень значительно, с особой интонацией, предупредил приятеля, что он не должен никому ничего говорить «ни при каких обстоятельствах». Потом он спросил: «Ты понял?» и повторил еще раз:

— Ни при каких обстоятельствах!

И тон у него был такой... может ли быть, что Цейский предвидел собственное убийство? Нет, это вряд ли, он принял бы меры. Он мог предвидеть что-то другое, а теперь... ну вот что ему делать?

Вчерашний звонок Иннокентия Хохолка окончательно поверг его в смятение. Он немного знал партнера своего друга, и тот ему не особенно нравился. Но Челси он взял, а потом не пожалел денег и времени, нанял частного сыщика и попросил все этому сыщику рассказать.

— Что — все? — пролепетал в трубку Мажинский, с перепугу забыв свои штучки.

— Все, что вы знаете. Может быть, он будет расспрашивать вас о Цейском... я не знаю. Я же потому и плачу частному сыщику немалые деньги, что сам не знаю, о чем в таких случаях спрашивают и как используют полученную информацию.

Это было совершенно верно, и Мажинский одобрительно кивнул:

— Гусарство!

— Вы уж, пожалуйста, помогите ему, — попросил напоследок Хохолок. — Для вас это тоже важно.

— Челси останется у вас?

— Да, она вроде бы меня признала. И я считаю, это мой долг — позаботиться о собаке и разобраться, что же произошло с Цейским.

Викентий Алексеевич поморщился. Он не любил, когда людей называли по фамилии, в особенности если речь шла о единственном человеке, к которому он был привязан. Собственно, это была одна из причин, по которой он недолюбливал Хохолка. Но и не отдать ему должного он тоже не мог.

Теперь он ожидал звонка от частного сыщика, какого-то Петра Кирилловича, и лихорадочно соображал, что делать. Рассказать ему? Невозможно. Получается удвоенное предательство: не сдержал обещания, данного другу, да еще и нарушил волю покойного. Так не делают. Но с другой стороны, он не мог не понимать, что скрывать факты опасно. Да еще та-а-акие факты! Может быть, именно у него в руках ключ к тому, что случилось с Андреем, может быть, он единственный на свете, кто способен помочь в розыске убийц. Ведь, скорее всего, убили его из-за чертова наследства! И зачем только понадобилось оно Андрею, наследство это несчастное, зачем он впутался в это дело, был бы сейчас жив и здоров, в этом Мажинский не сомневался! И богат тоже!

Тут он вдруг отвлекся и немножко подумал о другом, а именно: вот интересно, слова «барыш» и «барышня» — это однокоренные слова или нет? И какая между ними может быть связь?