— Скажите, — спросил он, — а Ульяна Павловна упала здесь, возле этого экспоната?

— Нет, — с некоторым удивлением отозвалась я. — Она поскользнулась на этом полу... сами видите, как он блестит и как натерт. Упала она вот здесь. Видите этот сундук? Она ударилась лицом об его угол. Вот об этот.

Следователь внимательно осмотрел сундук и прошелся по залу, заглянул в коридорчик и снова прогулялся до зала рукописей.

— Извините, — спросила я, — а разве его убили здесь?

— Нет.

Я замолчала. Непонятно, что он тут хочет разыскать, но ему, в конце концов, виднее. Кажется, это называется «восстановить последний день жизни жертвы по минутам». Наверное, так положено.

После меня беседовать с представителями закона отправился Гоша. Он был последним. Мне хотелось ехать домой, но Ульяна настаивала, да и Лялич неожиданно объявил, что ему все это не нравится, так что он остается ночевать на выставке, в комнате охраны. Там есть диванчик. Я, честно говоря, не видела особой разницы. Раз он намерен спать — то какая разница, где именно: на диванчике в комнате охраны или дома на нашей софе. Но спорить я не стала.

Наше намерение отправиться к Ульяне и переночевать там Лялич одобрил.

— Это хорошо, что вы вместе будете, — заметил он. — Все равно ведь созванивались бы весь вечер и вообще...

— Раз ты остаешься здесь, мы вместе не будем. Я поеду домой — там Маня некормленая, — ответила я. — Я-то думала, ты ее накормишь.

— Мы заедем и покормим Маню, — вмешалась Улька. Я даже не видела, как она вошла. — К Лизке заезжать не придется, они на одной машине приехали, так что Гоша на ней и уедет.

— Вам это по дороге? — спросил Лялич. — Ах, ну да, в Мытищи по дороге.

Дождавшись Гошу и попрощавшись с ним, мы сели в джип Ульяны и отправились ко мне. В машине особо не разговаривали, как всегда бывает, когда людям слишком много надо обсудить. Девочки даже подниматься не стали, я одна зашла к себе, быстро вымыла Манюнину миску и положила ей два вида корма — сухого и обычного, поскольку не знала, когда вернусь. Моя графиня не соизволила подойти и посмотреть, но с глубоким интересом наблюдала за каждым моим движением. Расцеловав мохнатую мордочку (такая плебейская несдержанность вызвала у кошки целый взрыв негодования), я извинилась перед ней за то, что вынуждена снова ее оставить, и помчалась вниз. Нельзя было заставлять девочек ждать так долго.

Лизка уже лежала на заднем сиденье и готовилась заохать. Она всегда охала, когда вынуждена была становиться пассажиром. Ульяна молча сжимала руками руль; увидев, что я выхожу из подъезда, она тотчас же завела двигатель.

— Сейчас, наверное, пробки, — заметила я, пристегиваясь.

— Я знаю, как объехать, — коротко сообщила Ульяна.

Лизавета простонала:

— Ради бога! Пусть лучше пробки! Не гони только!

Я обернулась, укрыла страдалицу клетчатым пледом.

— Потолок дрожит, от него в мозгу кружение, — пробормотала Лизка и накрылась с головой.

Видимо, Уля и в самом деле знала хороший объезд, потому что добрались мы довольно быстро. Лизка даже пострадать как следует не успела. Поскольку обсуждать животрепещущую тему вдвоем мы не могли, я собралась было подремать, но Ульяна потребовала, чтобы я достала какие-то сводки по первому дню и огласила ей цифры. Железная девка наша Ульяна.

Я выполнила ее просьбу, и мы немного поговорили о выставке — так, словно не было никакой Терезы и никакого убийства. Глаза у меня скакали с колонки на колонку, с цифры на цифру, и довольно скоро я устала.

— Улечка, я подремлю, а? — попросила я. — Что-то меня это все как-то... сморило.

— Ничего удивительного, — суховато откликнулась Ульяна и, не отрывая одной руки от руля, другой достала из прикрепленного сзади к моему сиденью пластикового кармана еще один плед. — Валяй.

Я блаженно закуталась в плед, повернулась на бок, насколько это было возможно на автомобильном сиденье, закрыла глаза. Машина плавно покачивалась, Лизка сзади тихонечко постанывала, отблески придорожных фонарей ритмично скользили по салону.

Очнулась я от того, что Ульяна выходила из остановившейся машины. Стало быть, приехали, и она открывает ворота. Я аккуратно сложила плед, убрала его на место и выглянула в окно. Впереди неясно виднелись знакомые очертания бежевых стен дома. Лизавета, охая, поднялась было, но тут Ульяна вернулась и снова тронула машину с места, чтобы заехать на свой участок. Лизка немедленно рухнула обратно на просторное сиденье. Я вытащила ее из машины, размотала легкий сиреневый шарфик; шарфик зацепился одним концом за зеркало заднего вида, а другим за какие-то веточки. Бедная подруга почти висела на мне, и я решила вернуться за ее шарфиком потом.

— Проходите, — открывая дверь, пригласила Ульяна. — И осторожно ходите по дому, не забудьте: Череп.

Черепом звали черепашку. Мы долго приставали к Ульке, чтобы тоже завела себе какую-нибудь животинку, и в конце концов она сдалась. Так появился Череп — маленький, тихий, но очень симпатичный. Черепом Ульяна назвала его, следуя нашим традициям: попугай Пернатый, ежик Ежка... черепаха Череп! Вначале это нас почти напугало, но жутковатое прозвище прижилось. Мы точно не знали, мальчик это или девочка: оказалось, что наши способности в смысле определения пола черепах оставляют желать лучшего. Но Ульяна заявила, что ей все равно — Череп это или Черепица.

Мы еще называли его «человек настроения». Конечно, Череп — не человек, но «черепаха настроения» звучит уж очень нелепо. Между тем, Череп то ковылял к нам со всех лап и хватал прямо из рук кусочки яблок — то, наоборот, забивался куда-нибудь, где его и найти-то было невозможно, и от общения отказывался категорически. Обычно он торчал в Зимнем саду.

Приобретя Черепа в зоомагазине, Улька специально для него устроила на террасе что-то вроде зеленого уголка, который громко величала Зимним садом. Растения были подобраны как попало — уж я-то знаю, я кое-что смыслю в комнатных растениях, — но выглядели все равно приятно. Свежая зелень всегда производит отрадное впечатление.

Вероятно, Череп разделял эту точку зрения. Он задумчиво разгуливал по Зимнему саду, далеко высовывал из панциря морщинистую умную мордочку и подолгу обнюхивал каждый листок.

Мы осторожно вошли в дом, стараясь идти потихоньку, чтобы не наступить на «человека настроения». Он мог гулять где угодно. Ульяна плотно задернула шторы и зажгла свет. Она всегда так делала, хотя перед окнами росли довольно густые деревья, хорошо защищавшие дом от нескромных взглядов. Надо было найти Черепа, и я прошла на боковую террасу. Здесь свет горел всегда — Улька заботилась о растениях.

— Нет, вы только посмотрите! — воскликнула я, подходя к Зимнему саду. — Этого просто не может быть!

— Цветочек! — восхитилась Лизавета, обхватывая меня сзади за плечи.

— Это гиппеаструм, — объяснила я.

— Как?

— Гиппеаструм.

— Господи! Похоже на гиппопотама. А просто астрой назвать нельзя?

— Нельзя. Тогда уж лилией называй, его еще называют комнатной лилией. Или королевским цветком — за красивые цветы. Улька, ты только посмотри! Гиппеаструм цветет один раз в год, а когда мы в прошлый раз у тебя были, он тоже цвел! Я очень хорошо помню! Доцветал уже.

— Да? — равнодушно отозвалась Ульяна. — Не помню. Ты что-то путаешь, наверное.

— Ничего я не путаю. Ты не пересаживала цветы?

— Вроде нет. А второй раз он не может зацвести?

— Очень редко.

— Ну и радуйся, — добавила Лизавета, любуясь бутоном.

Череп нашелся как раз под гиппеаструмом. На звуки наших голосов он высунул из панциря свою смешную мордочку; судя по ее выражению, мы оторвали его от важных философских размышлений. Ну прямо как моя Маша-Маня-Матрешка-Маруся-Марусик-Маняша-Манечка! Жалко, что Череп — черепаха, а не кот! Моей особе голубых кровей больше пристало бы выйти замуж за него, а не за Фантомаса. Любопытно было бы написать вымышленный диалог между моей Маней и Черепом, философский диалог, не какой-нибудь. Мне всегда казалось, что у меня есть литературная жилка.