За купеческий сарай, объяснил я ему, ищет частный пристав, и то если ему заплатят. А за казённое строение ищет казна, и ищет всерьёз, потому что за такое спрашивают с начальства.

Тот, кто посылал человека в сером кафтане, метил в лекаря Салтыкова, а попал в ведомство императрицы. И знать он об этом не мог, потому что бумаги подали на той неделе и в город об этом ещё не сообщали.

— Порфирия Саввича ко мне нынче же, — сказал я. — Пусть везёт копии поданного и справку, с какого числа принято. И, Антон Николаевич, журнал ваш перепишите набело в двух видах. Один мне, второй в стол, отдельно от первого.

Гагина приехала к вечеру, сама и никого не предупредив.

Принял я её во дворе, звать её в дом мне не хотелось, и разговаривали мы у обгорелой стены.

— Я приехала просить прощения, — сказала она без предисловий. — Функа позвала я. Позвала нарочно, чтобы вам было неловко, потому что вы привезли ко мне полный дом Бутурлиных и весь вечер простояли подле барона. Мне это не понравилось, и я поступила мелко. Красовского не звала, тут вам клянусь чем хотите.

— Верю вам.

— И это всё, что вы мне скажете?

— Нет, не всё. — Я поглядел на неё. — Скажу ещё вот что. Вы позвали в свой дом человека, который торгует поддельной корой, ради того, чтобы задеть меня. А в том доме в это время стоял мой больной, старик с изношенным сердцем. Вы играли людьми, Елена Кирилловна. Я так не умею и не хочу учиться.

Она молчала и глядела в сторону.

— Я… — попыталась возразить она.

Но я тут же её перебил.

— Взносов ваших общество больше не примет, — сказал я. — Ни ваших, ни собранных на том вечере. Порфирий Саввич составит бумагу и вернёт всё до копейки.

Тут она наконец побледнела по-настоящему.

— Вы понимаете, сколько вы сейчас теряете?

— Понимаю. Четыре тысячи с лишним. Мастерскую, которую придётся строить на год дольше.

— И всё равно отказываетесь?

— И всё равно отказываюсь. Раз вы играете со мной таким образом, иметь с вами я больше никаких общих дел не собираюсь.

Она поглядела на меня непонимаючи, и, надо сказать, во взгляде этом было куда больше уважения, чем во всех её прежних улыбках.

— А знаете, что самое обидное, Михайло Алексеевич? — проговорила она, натягивая перчатку. — Я ведь именно за это вас и…

Она не договорила, повернулась и пошла к экипажу.

Оставшись один, я стал считать убыток.

Четыре тысячи. Год строительства. Ссора с женщиной, у которой в этом городе полсотни знакомств, и всякое из них может обернуться против меня.

Дорого. И дёшево, потому что цена принципам назначается ровно один раз, и всякий, кто её однажды сбавил, платит потом всю жизнь.

Да. Для меня принципы важнее денег.

Дома, за полночь, я разложил перед собой всё, что имел, и стал сводить.

Передо мной легли склянка, взломанный шкаф и очень крепкая наперстянка. Пожар с задней стены. Человек в сером кафтане, ходивший вдоль забора трижды за неделю в час смены караула.

Свести всё это надо было в одно, и оно получалось.

Обе беды случились в один вечер и даже в один час, когда весь свет собрался в одном доме, а хозяин Лекарского двора был у всех на виду и уехать не мог, не бросив умирающего.

Само по себе такое не выходит никогда.

Тот, кто это устроил, знал заранее, когда будет вечер и кто на нём будет. Знал, что барон принимает капли из моей склянки, а значит, имел человека в доме на Литейной. Знал, что двор к ночи пустеет и знал, когда там меняется караул, а значит, имел глаза и за Рогаткой.

Другими словами, есть шпионы внутри дома Бутурлиных. И есть такой же шпион рядом с моим двором, где я занимаюсь медициной во всех смыслах этого слова.

И кто же это делает?

Функ? Нет. Он торгует и воевать толком не умеет.

Устин говорил мне, что деньги из аптеки носят в частный дом, и носит их домашняя прислуга, а вовсе не приказчик. Тогда я понял это как способ платить, а нынче понимаю иначе. Никакой это не способ платить. Это способ держать свои руки в чужих домах, и руки эти у них, судя по всему, уже везде.

В доме на Литейной живёт человек, который отпер кабинет или отвёл от него глаза, и живёт он там при мне до сих пор. Он подаёт барону чай, стелет постель Дарье Гавриловне и носит воду Настасье Петровне.

Найти его моё дело, и перепоручить это некому.

Последнюю строку я дописал в ту минуту, когда в дверь постучали.

Гришка внёс на подносе пакет. Плотная бумага, тяжёлый сургуч, и оттиск на сургуче такой, что я взял его в руки осторожнее, чем брал в ту ночь ланцет.

Записка была от Якова Васильевича Виллие. От главного лекаря Российской Империи.

И чёрт меня подери…

Я даже и подумать не мог, сколь прекрасна новость, которую он прислал! Вот уж от него я такого точно не ожидал.

— Чем-нибудь ещё могу помочь, Михайло Алексеевич? — спросил Гришка, когда я уже распечатал письмо.

— Да, Гриша, можешь, — не отрывая глаз от письма, кивнул я. — Можешь, но позже. Я к тебе обязательно обращусь. На днях, быть может, завтра или послезавтра. Будет у меня к тебе ряд вопросов. А пока — ступай.

— Понял, барин, — ответил слуга. — Помогу, чем смогу. Вы меня знаете!

Гришка ушёл, а я отметил себе в уме, что разговор этот мы с ним продолжим уже иначе. Теперь я знаю, что в доме Бутурлиных скрывается недруг. Шпион.

Стоит ли подозревать Гришку? Хороший вопрос. Сам себе я ответил бы вот как. Не верю, что это может быть он, и всё же подозревать стоит всех, кто находится в доме.

Однако Гришка до сих пор является для меня одним из самых близких людей в доме Бутурлиных. И поэтому я хочу в первую очередь убедиться, что он ни в чём не виноват. А потом уже побеседовать с ним и дать парню несколько задач. Пусть выясняет, кто здесь пытается обмануть и меня, и барона.

Пока же думать об этом рано. Отложим на потом.

Сейчас важнее письмо.

Я уже пробежался по нему глазами, а теперь решил перечитать внимательнее.

Внутри было два листа. Первый был написан рукой писца — ровно, по-канцелярски. Второй был короткий, другим почерком. Твёрдый, прямой, с коротким шагом букв. Я почти услышал, как каждое слово отмерялось прежде, чем лечь на бумагу.

Писец извещал меня, что господин главный по армии медицинский инспектор ознакомился с ведомостями, представленными лекарем Мариинской больницы Михайлой Алексеевичем Салтыковым. Что господин инспектор просит пожаловать в пятницу утром, в десятом часу, в Генеральный сухопутный госпиталь на Выборгской стороне, где будет находиться по делам осмотра.

Я отложил первый лист и взял второй.

Виллие уложился в восемь строк.

Сообщил, что все мои отчёты им прочтены. Что результаты за шесть недель его заинтересовали. Он написал именно «заинтересовали», а не «одобрены» и не «приняты к сведению». Так пишут про задачу, какой прежде не встречали. Ещё он зачем-то упомянул, что армия рано или поздно вернётся в поле. И после добавил, что толковые цифры в нынешнее время встречаются реже честных людей.

Только порадовали меня отнюдь не эти строки. Главное скрывалось в конце.

И эти слова я перечитал ещё раз.

«Полагаю, нам найдётся о чём побеседовать. Я услышал достаточно о вас, Михаил Алексеевич. Мне доложено не только о заслугах ваших. О вашем способе готовить больного к операции мне также сообщено. Жду объяснений лично. Могу лишь сказать одно. Ежели ответы ваши меня удовлетворят, я выскажу вам ряд предложений. И они вас уж точно заинтересуют».

Я опустил лист на стол.

Горло чуть сжалось. Судя по письму, заслуги мои Виллие всё же принял, а вопросы остались, и мне ещё предстоит объяснить этому человеку, почему я работаю не так, как остальные лекари.

За окном пошёл дождь. Капли стучали по карнизу, и я, признаться, ненадолго этим заслушался.

Про отчёты со столбцами всё было ясно. Я и слал их затем. Фраза про редкие цифры была его похвалой, единственной, какую он, судя по всему, умел давать. Скупая похвала, вставленная в середину чужой мысли про армию и время, без имени и без «браво». Но всё равно похвала. Я её принял.