— Понял вас, господин Робек. Тогда встречный вопрос. А что вы можете мне посоветовать в данном случае? — спросил я.

Узнать мнение такого человека, как Робек, мне точно не помешает.

Он помолчал, разглядывая свои руки, и заговорил уже другим голосом.

— Я в двадцать шестом году от роду держал практику. Хорошую, между прочим. И мне сделали ровно такое же пожелание, слово в слово. Я практику бросил и остался при службе.

— И?

— И тридцать лет служу, — сказал Робек. — И тридцать лет думаю, что было бы, ежели б не бросил. Так что выбирайте, сударь, покуда за вас не выбрали. Я вам не судья и не советчик, я вам про себя рассказал.

Вот тут я и понял, что предлагать надо сейчас же. Второго такого разговора он со мной не заведёт.

Соображал я быстро. Пожелание касается частного заведения, стало быть, надо, чтобы заведение перестало быть частным. Закрывать, продавать и прятать за чужие имена мне не годилось никак.

Оставалось единственное, и оно же было самым дорогим из всего, что я мог заплатить. Отдать двор целиком.

И при этом же сохранить его за собой.

И сделать это можно только одним единственным способом.

— Михаил Михайлович. А что, ежели Лекарский двор станет отделением Мариинской?

Он поднял голову и поглядел на меня так, будто я сказал какую-то несусветную чушь.

— Это как же?

— Да очень просто. Общество лекарских искусств и ремёсел со всем своим имуществом, мастерской и лечебницей поступает под начало больницы. Особым отделением, за Рогаткой. С уставом, с отчётностью, со сметой, которую вы будете видеть насквозь. Больница получает даром то, чего у неё нет и не будет: мастерскую, где делают лекарский инструмент, и место, куда можно класть тех, кому у нас коек не хватает. А начальство над этим отделением остаётся за мной, потому что более никто в нём не разберётся.

Молчал он долго, снял очки, подышал на стёкла и надел их обратно.

— Вы понимаете, что вы сейчас отдаёте? — спросил он. — Двор, купленный на свои деньги. Мастерскую. Всё, что вы там строите.

— Понимаю. Я не отдаю, я меняю. Отдаю право владеть, беру право строить.

— А ежели правление после вас оттуда попросит?

— Тогда мастеровые уйдут со мной за час, а правление останется с пустым сараем на чужой земле. — Я усмехнулся. — Это, Михаил Михайлович, единственный род собственности, которого у меня не отнимут. Люди.

Робек встал, прошёлся по лекарской и остановился напротив меня.

— Одного я в толк не возьму, — сказал он на ходу. — Вы ведь с этого двора ни копейки в карман не берёте. Ни доли, ни жалованья, вы сами мне это рассказывали. Ради чего вы тогда всё это тащите?

— Ради того, чтобы через десять лет в этом городе умирало вдвое меньше народу, чем нынче.

Робек остановился.

— Так не отвечают, сударь. Так проповедуют.

— Тогда вот вам ответ короче. Мне нравится, когда получается лечить людей лучше, чем это возможно.

— Вот это я понимаю. — Он усмехнулся впервые за разговор. — Знаете, отчего я эту вашу выходку поддержу? Не оттого, что она хитрая. Оттого, что комиссия у нас списала вашу карту с булавками и листы госпожи Бутурлиной, а вернуть их вам никто не подумал. Так пусть уж и остальное будет наше законно, по бумаге, чем растащено по кускам. Пишите. Я подпишу и повезу сам.

Теперь всё идёт по новому плану. Но с ним будет даже лучше, чем я полагал изначально.

Мариинская больница казённая, там я лечу тех, кого привозят, и там же теперь надзираю за всеми палатами разом, а Плетнёв держит листы и порядок, Никитин палаты и людей, Штосс числа.

Аптека Адама Васильевича остаётся его собственной, частной, и торгует она сама по себе. Мы с ней связаны хиной и дружбой, а не бумагой.

А Лекарский двор есть то, чего в этом городе нет больше ни у кого. Мастерская, где Шамшев делает инструмент, варка хины, проба чужого товара и десяток коек для тех, кому в казённую больницу ходу нет.

Разорваться между тремя местами один человек не может, я и не разрывался. Потому и собирал людей всю зиму, чтобы в каждом месте стоял тот, кто справится и в моё отсутствие. Мироныч у котлов, Ртищев у ворот, Лемке у весов, Порфирий Саввич у бумаг.

Моё дело приходить туда, где сами не справятся.

Переторжки назначили на четверг, в присутственном месте у заставы, и с утра я понял, что день выйдет дрянной.

Народу набилось столько, что я едва протолкался. Двор за Рогаткой шёл третьим нумером, а перед ним торговали конфискованный обоз с солью, и зал стоял весь в купеческих спинах.

Свои стояли по местам, как уговаривались. Порфирий Саввич у стола, с доверенностью, Ртищев поодаль, с деньгами под мышкой и с двумя отставными по бокам, а Мироныч у стены, для виду, потому что мастеровой, покупающий старые постройки, никому не любопытен.

Держался я в стороне и молчать намеревался до конца, да только не вышло.

Приказчик появился ровно тогда, когда объявили наш нумер, молодой и гладкий, в хорошем сюртуке. И я сразу понял, что этот человек попытается нам помешать.

— Двести, — сказал Порфирий Саввич.

— Триста, — отозвался приказчик, не глядя.

— Триста пятьдесят.

— Пятьсот.

Зал зашевелился, потому что за гнилой сарай на пустыре пятьсот рублей не дал бы и сумасшедший.

Порфирий Саввич поднял на меня глаза и повернул ладонь книзу, что означало у нас предел. Всё, что мы собрали за две недели, лежало у Ртищева под мышкой, и рубеж этот я помнил и сам.

— Шестьсот, — сказал приказчик в тишину и повернулся к залу. — Господа, что вы, право? — он говорил громко и весело, для всех. — Тут ведь не купцы торгуются. Тут лекарь пустырь берёт. Оно и понятно, лекарям нынче тесно у постелей, они всё больше по торгам ходят. Вы, сударь, больных-то не растеряйте, покуда сараями торгуете.

По залу прошёл смешок.

Вот тут я и вышел вперёд, вовсе не из гордости. Просто в зале сидело сорок купцов, и завтра каждый из них решал бы, везти ко мне кору на пробу или не везти. Такой смешок стоит дороже любого двора.

— Меня зовут Михайло Алексеевич Салтыков, — сказал я, встав к столу. — Лекарь. Господин приказчик прав, у постелей мне тесно, оттого я и завёл место, где чужую кору проверяют огнём. Оттого меня тут и не любят.

Смешок сменился шевелением, и по лицам я увидел, что про пробу в зале слыхали.

— Шестьсот, — сказал приказчик, и в голосе его прибавилось.

— Не давайте, — ответил я ему. — И вот отчего.

Я повернулся к столу, к чиновнику с молотком, и заговорил так, чтобы слышали все до последнего ряда.

— Строения на дворе сём стоят на чужой земле. Земля мещанина Кирьякова, что при бане. Всякий, кто купит нынче сарай, купит один сарай, а землю под ним обязан будет нанимать у хозяина. Прошу занести это в лист, чтобы после не было спора.

— Занесено, — буркнул чиновник, которому это было известно и без меня.

— Так вот, — продолжал я. — Земля эта нынче с утра нанята на двенадцать лет вперёд. Бумага при нас, засвидетельствована. Стало быть, господин приказчик покупает нынче за шестьсот рублей право платить мне за наём.

В зале сделалось очень тихо, а потом кто-то в задних рядах хрюкнул.

Весь настрой у приказчика сбился сразу.

— Врёте, — только и сказал он.

— Порфирий Саввич, — позвал я.

Стряпчий мой вынул бумагу и подал её чиновнику неторопливо, с наслаждением человека, много лет ждавшего такой минуты. Чиновник прочёл, весь напрягся и кивнул.

Что было дальше, я буду точно вспоминать с удовольствием.

Приказчик стоял и считал. Велено ему было не уступать, и он не уступал, вот только купить теперь означало доложить хозяину, что взял за шестьсот рублей чужой сарай на моей земле. С такими докладами к хозяевам не ходят.

— Шестьсот, — сказал чиновник. — Раз… — бросил взгляд на приказчика, но тот молчал. — Два. Три.

По идее теперь играет ставка приказчика, однако он не отозвался ни на первый счёт, ни на третий. Просто вышел вон, быстро, не глядя ни на кого, и дверью даже не хлопнул.