Голос Буха раздался из темноты, ровный, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт, но с усталостью, появляющейся после взрыва:

— Я слышу звон, но я могу считать. Патроны — все на месте. Вода — в порядке. Бинты — в порядке.

Голос Очков был тихим, но ровным, как у человека, привыкшего контролировать себя:

— Я слышу звон, но я вижу. Бинокль цел. Я готов наблюдать.

Голос Деда был хриплым, с кашлем, подавленным, и в нём чувствовалась та же усталость:

— Я оглох на левое ухо. Правое — слышит звон. Но я жив. Я здесь.

Кивок в темноте, и пальцы сжали глину, и её холод проступал сквозь кожу, и звон становился тише, когда внимание сосредотачивалось на дыхании своих людей, на их голосах, на том, что они живы. Голос был ровным, как сталь, не гнущаяся:

— Мы живы. Мы целы. Звон — это временно. Мы будем ждать, пока он стихнет. Мы будем отдыхать. А потом — уйдём.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как звон, начинавший стихать, превращавшийся в тихий, постоянный гул, похожий на шум моря в раковине. Глаза закрылись, тело начинало расслабляться, боль в левом колене становилась тупее, и возвращение к себе шло медленно, но неотвратимо.

Ожидание. Слушание тишины, которая больше не была пустой, потому что в ней был звон. Дыхание. Жизнь в этом аду.

Глава 55. ПРОВЕРКА

Серый свет, пробивавшийся сквозь щели в брезенте, падал на глиняные стены блиндажа бледными, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждый комок глины, каждая пылинка казались выпуклыми, осязаемыми, как старая карта, на которой были нанесены все раны этого мира. Запах кордита и палёного пластика всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом сырой глины и пота, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь, которую не смыть. Влажность оседала на стенах, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом — кап, кап, кап, — создавая звуковой фон, который был единственным, кроме дыхания пяти человек, сидевших в темноте, как тени, которые не знают, куда исчезнуть.

Пальцы Романова сжали край ящика, на котором он сидел, и доска была холодной, с занозами, впивавшимися в кожу, оставляя белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму после взрыва. Пот стекал по спине, смешиваясь с грязью, и форма прилипала к коже, как вторая кожа, холодная и влажная, и в этом влажном холоде было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что он жив. Голова повернулась к Буху, который сидел напротив, и его блокнот был открыт на коленях, и пальцы его, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, готовую записать каждое слово, как строчку в отчёте, который должен был сохранить их порядок в этом хаосе.

— Бух, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется после долгой работы. — Докладывай. Полный учёт.

Рука Буха скользнула по странице, и бумага зашелестела, как сухие листья, которые ветер гонит по земле, и его голос был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт, но в нём чувствовалась та же усталость, что и у всех:

— Патронов осталось по 90 на ствол. Из ста двадцати. Мы израсходовали тридцать за время атаки. Воды — литр на человека. У нас пять фляг, каждая по литру, но одна почти пуста. Бинтов — 6 штук, жгутов — 2, гемостатических губок — 3. Потерь — нет, раненых — нет. Контузия у Очков и у Деда, но они в сознании. У тебя царапина на плече.

Пальцы Буха остановились на странице, и ручка замерла, оставляя на бумаге точку, которая медленно расплывалась в кляксу. Поднял голову, и стёкла его очков блеснули в сером свете, когда он посмотрел на Романова, ожидая следующего вопроса.

— Сеть, — сказал Романов, и голос его стал тише, но не потерял твёрдости. — Состояние сети.

Бух перевернул страницу, и бумага снова зашелестела, и его пальцы нашли нужную строку, когда он ответил:

— Сеть порвана в двух местах. Медная нить разорвана в одном. Но мы можем залатать. У нас есть кусок кевлара и проволока. Если дронов будет немного — выдержит.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край ящика, и он чувствовал, как холод проступает сквозь доску, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по лицу, смешиваясь с грязью. Голова его повернулась к Кеды, который сидел в своей нише, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, с глазами, которые всё ещё были широко открыты, как у человека, который только что пережил взрыв, и он сжимал автомат, и его пальцы дрожали, но он держал его ровно.

— Кеды, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание, но в нём чувствовалась командная нотка, как у человека, который проверяет боеготовность. — Ты как? Слышишь?

Кеды поднял голову, и его голос был тихим, с ноткой усталости, которая появляется после долгого напряжения, но в нём не было паники:

— Слышу. Звон ещё есть, но я слышу. Автомат в порядке. Патроны — 90. Я готов.

Романов повернулся к Деду, который сидел у стены, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, когда он попытался подавить его, прижимая ладонь ко рту. Глаза его были мутными, но он смотрел на Романова, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— Я слышу. Правое ухо — работает. Левое — глухо. Но я готов. Патроны — 90. Автомат — в порядке.

Романов кивнул, и его взгляд упал на Очков, который лежал у входа, и его бинокль был у груди, и его глаза были устремлены в щель брезента, как у человека, который даже в этой темноте продолжает наблюдать. Голос его был тихим, но ровным, когда он сказал:

— Я готов. Слышу звон, но я вижу. Бинокль цел. Я буду смотреть.

Рука Романова поднялась к своему плечу, и он коснулся царапины, которая уже начала подсыхать, и глина смешалась с кровью, создавая тёмную корку, и он чувствовал, как боль становится привычной, как она становится частью его тела, как шрам, который будет напоминать ему об этом дне. Его голос был ровным, когда он повернулся к Буху и сказал:

— Хорошо. Мы держимся. Связи нет — РЭБ противника глушит всё. Значит, мы сами по себе. Будем держать оборону до темноты. Потом — попытаемся связаться по рации.

Бух записал это в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, оставляя на бумаге чёткие, аккуратные буквы, и он поднял голову, и его голос был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает план:

— До темноты — четыре часа. За это время мы можем залатать сеть, проверить позиции, распределить воду. Если они атакуют снова — у нас есть патроны, но их нужно экономить.

Голос Кеды раздался из темноты, тихий, с ноткой сомнения, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

— Степаныч, а если они атакуют снова? Если они пошлют ещё дронов? С ИИ?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации, и его голос был ровным, как дыхание:

— Мы встретим их. У нас есть патроны, есть сеть, есть земля. Мы — часть земли. Если они придут — мы будем прятаться, мы будем стрелять, мы будем ждать. Но мы не сдадимся.

Пальцы его сжали край ящика, и он поднялся, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и его голос стал командным, как приказ, который не обсуждается:

— Дед — ты с Кеды латайте сеть. Кевлар и проволока у Буха. Очки — ты на бруствере. Смотришь в небо. Бух — ты распределяешь воду и патроны. Я — проверяю позиции. У нас есть четыре часа. Используем их.

Тела начали двигаться, и шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов, и каждый из них знал свою задачу, потому что они уже делали это раньше, и они делали это вместе. Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече становится привычной, как запах гари и сырой глины смешивается с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь.