Сделал шаг к брустверу, чувствуя, как глина чавкает под его весом, оставляя глубокий след, который сразу начал заполняться водой. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и в этой тишине было что-то неправильное — слишком плотное, слишком тяжёлое, как перед грозой, когда воздух становится густым, как кисель, и ты знаешь, что через секунду всё изменится.

И тогда он услышал его.

Сначала — слабый, едва различимый звук, который пробивался сквозь тишину, как игла, которая протыкает ткань. Был высоким, пронзительным, как свист, который вырывается из горла, и нарастал, становясь всё громче, всё ближе, как будто кто-то резал воздух ножом, оставляя за собой рану, которая не заживает. Романов замер, и его тело напряглось, как струна, и в груди сердце остановилось на мгновение, чтобы забиться чаще, и его голос разорвал тишину, как выстрел:

— Ложись!

Рухнул на землю, и глина ударила в лицо, в руки, в грудь, как мокрая простыня, которая накрывает тело, оставляя на коже липкий, холодный след. Чувствовал, как камни впиваются в бёдра, как грязь прилипает к щекам, как запах гари смешивается с запахом собственного страха, который был резким, как кислота. Пальцы сжали глину, и она была сырой, липкой, как жир, и он прижался к ней всем телом, пытаясь стать её частью, серым пятном на серой земле, которое не отличается от окружающего ландшафта.

Свист нарастал. Заполнял всё пространство, проникал в уши, в череп, в каждую клетку тела, как электрический ток, который проходит через позвоночник, заставляя зубы стискиваться до скрежета. Романов задержал дыхание, чувствуя, как земля под ним начинает дрожать, как вибрация проходит сквозь глину, сквозь его тело, как волна, которая катится по земле, и в этой вибрации было что-то первобытное, как удар гигантского молота, который бьёт по наковальне, и звук был таким громким, что казалось, он разрывает барабанные перепонки.

Взрыв. Глухой, утробный, который прокатился по земле, как раскат грома, и воздух наполнился запахом селитры и палёной земли — резким, удушающим, который оседал на языке, как пепел, и оставлял во рту горечь, которую не смыть. Земля дрогнула под ним, и глина взметнулась вверх, как фонтан, и комья грязи упали на его спину, на его голову, на его руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы. Запах палёного пороха смешивался с запахом гари, и этот коктейль был таким густым, что казалось, он заполняет лёгкие, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля.

Романов поднял голову, и глина прилипла к его лицу, к его волосам, к его форме, и он увидел, как Кеды лежит рядом, прижавшись к земле, его лицо было бледным, с испариной на лбу, с глазами, широко открытыми, как у человека, который впервые слышит свист снаряда и понимает, что смерть может прийти в любую секунду. Пальцы его сжимали автомат так сильно, что костяшки побелели, и он не двигался, как будто боялся, что любое движение может стать последним.

— Это артиллерия, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же сосредоточенность, что и у Очков на посту. — Корректировка. Дрон увидел нас.

Слова вырвались из его рта, как команда, и он почувствовал, как земля снова дрожит, как свист возвращается — более далёкий, но всё ещё пронзительный, который резал воздух, как лезвие, и его голос снова разорвал тишину:

— В блиндаж! Быстро!

Поднялся, чувствуя, как глина прилипает к его рукам, как боль в левом колене отдаётся острой волной, когда он рванул к входу в блиндаж. Кеды был рядом, его лицо было бледным, но он двигался быстро, как человек, который учился падать и вставать, и его пальцы сжимали автомат, и он не отставал от Романова. Бух уже был у входа, его блокнот был в руках, и он нырнул в темноту, как рыба, которая уходит в глубину. Дед спускался медленно, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, но он не останавливался, потому что знал цену каждой секунды. Очки спрыгнул с бруствера, и его бинокль был у груди, и он был последним, кто нырнул в блиндаж, как тень, которая исчезает в темноте.

Свист повторился. Три раза — нарастающих, пронзительных, которые резали уши, как нож, и каждый раз земля вздрагивала, и глина взлетала вверх, оставляя за собой воронки, которые дымились, как раны, которые не заживают. Но взрывы были дальше — на сотни метров от них, как будто артиллерия стреляла наугад, по квадрату, который был слишком большим, чтобы найти их маленькое укрытие. Романов сидел в блиндаже, чувствуя, как вибрация проходит сквозь землю, как она передаётся через стены, через доски, через тело, как она становится частью его, как пульс, который бьётся в такт с ударами снарядов.

В блиндаже было темно, как в могиле, и пахло сырой глиной и потом, который выступал на лбу у каждого. Кеды сидел в своей нише, и его пальцы дрожали, когда он сжимал автомат, и лицо его было бледным, с испариной, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы.

— Они нас видят? — спросил Кеды, и голос его был тихим, с ноткой страха, который он пытался скрыть, но не мог.

Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нота — спокойствие, которое приходит с опытом, когда ты понимаешь, что паника — это единственное, что может убить тебя быстрее пули.

— Нет, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Они видят квадрат. Они стреляют по координатам. Если мы не светимся — они нас не найдут.

Кеды сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень. Пальцы его ослабили хватку, и он выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха.

Дед сидел в своей нише, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, как выстрел. Подавил его, прижимая ладонь ко рту, и его выцветшие глаза смотрели в темноту, как у человека, который видел это сотни раз.

— В Чечне это было каждый день, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — Привыкаешь. Но не перестаёшь бояться.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень понимания. Знал, что Дед был прав — страх не исчезает, он просто становится частью тебя, как шрамы на руках или боль в колене.

— Бойся, — сказал Романов, и голос его стал твёрже, как сталь, которая не гнётся. — Но не паникуй. Паника — это смерть.

Свист стих, и тишина снова стала плотной, как вата, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Романов сидел в темноте, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Смотрел на своих людей — на Кеды, который сжимал автомат, на Буха, который записывал в блокнот, на Деда, который кашлял в темноте, на Очков, который смотрел на вход, — и знал, что они выжили.

Снаружи был слышен далёкий свист, который удалялся, становился слабее, пока не исчез совсем. Романов поднялся, и ящик скрипнул под его весом, и он шагнул к выходу, чувствуя, как серый свет ударяет в лицо, как запах гари и селитры смешивается с запахом глины и пота. Смотрел на воронки, которые дымились в ста метрах от них, на чёрную землю, которая была вывернута наружу, как рана, которая не заживает. Значит, они были близко. Дрон видел что-то — может, движение, может, тепловую сигнатуру, которая была слишком яркой. Но они не светились. Они были частью земли, и земля защитила их.

Вернулся в блиндаж, и его голос был ровным, как дыхание:

— Всё. Пронесло. Но это — только начало. Они будут искать нас. Мы будем прятаться. Мы будем ждать. Мы будем жить.

Кеды кивнул, и в его глазах была уверенность, которой не было раньше. Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке. Дед закрыл глаза, и его дыхание стало ровным. Очки смотрел на вход, и его бинокль был готов.