Рядом сидел Романов, на перевёрнутом ящике, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной. Смотрел на Буха, на его пальцы, которые двигались по странице, на его глаза, которые бегали по столбцам цифр, как по строчкам, и в груди поднималось что-то — не надежда, а холодное уважение, которое приходит с пониманием того, что этот человек, с очками и блокнотом, держит их в порядке, когда хаос пытается сожрать их.

— Патронов — по 120 на ствол, — сказал Бух, и голос его был ровным, как у диктора, который зачитывает отчёт. — У нас пять АК-12, один — у каждого. Итого — 600 патронов. Это — боекомплект на один день интенсивного боя, если стрелять очередями. Если одиночными — на два.

Пальцы его двигались по странице, и цифры ложились на бумагу, как капли дождя на стекло, оставляя чёткие следы. Поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете фонаря, отражая жёлтые пятна, которые дрожали на его лице.

— Воды — 2 литра на человека, — продолжил он, и голос его стал чуть тише, но не потерял ровности. — У нас есть пять фляг, каждая по литру. Итого — 5 литров. Если экономить — хватит на два дня. Если пить по норме — на один.

Кеды, сидевший в своей нише, поднял голову, и его пальцы, сжимавшие кружку, замерли на полпути ко рту. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы.

— Два дня? — спросил он, и голос его был тихим, с ноткой страха, который он пытался скрыть. — А если подвоза не будет?

Бух поднял глаза, и его взгляд встретился с взглядом Кеды. Стёкла очков блеснули, и в них отразился тусклый свет фонаря, превратив его глаза в две маленькие точки.

— Если подвоза не будет, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, — мы будем пить меньше. Будем собирать воду с брезента. Будем ждать дождя. Но если дождя не будет — через три дня мы начнём умирать от жажды.

Слова повисли в воздухе, осели на глиняных стенах, смешались с запахом табака и сырости. Романов смотрел на Буха, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нота — понимание того, что Бух был не просто счётчиком. Был их часами, которые отсчитывали время, оставшееся до того, как они станут беспомощными.

— Бинтов — 10 штук, — продолжил Бух, и его пальцы перевернули страницу, и бумага зашелестела, как сухие листья, которые ветер гонит по земле. — Жгутов — 3. Гемостатических губок — 5. Если нас ранят — хватит на двоих. На троих — не хватит.

Поднял голову, и его голос стал твёрже, как у человека, который сообщает факты, от которых не уйти:

— У нас нет морфина. Нет кетамина. Есть только обезболивающие таблетки — 20 штук. Если кто-то получит тяжёлое ранение — мы сможем заглушить боль, но не снять шок. Если ранение будет артериальным — гемостатическая губка остановит кровь, но только если мы прижмём её к ране и продержим три минуты. Если ранение будет в живот или грудь — у нас нет хирурга. Есть только мы.

Романов слушал, и его пальцы сжимали край ящика, и доска была холодной, с занозами, которые впивались в кожу, оставляя белые следы. Смотрел на Буха, на его блокнот, на его пальцы, которые уже записывали новую строку, и в груди поднималось уважение, которое было холодным, как сталь, но тёплым в своей точности.

— Бух, — сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась командная нотка, как у человека, который видит ценность в каждом слове. — Ты — наша точность. Без тебя мы — хаос. Ты даёшь нам цифры, которые держат нас в реальности.

Бух поднял голову, и стёкла его очков блеснули, отражая свет фонаря. Взгляд его встретился с взглядом Романова, и в нём была та же холодная уверенность, что и у него, но с добавлением чего-то другого — усталости, которая появляется, когда ты считаешь не для того, чтобы быть точным, а для того, чтобы понять, сколько у тебя осталось времени.

— Я считаю не для того, чтобы быть точным, — сказал Бух, и голос его стал тише, но не потерял твёрдости. — Я считаю, чтобы понять, сколько у нас времени. Когда кончатся патроны — мы умрём. Я хочу знать, когда это случится.

Перевернул страницу, и бумага зашелестела, как сухие листья, и его пальцы сжали ручку, оставляя на бумаге новый столбец цифр.

— Если мы будем стрелять только в крайнем случае, — продолжил Бух, и голос его стал ровным, как дыхание, — патронов хватит на три дня. Если мы будем отбивать атаки — на один. Если подвоза не будет через три дня — мы останемся без боеприпасов. Тогда мы будем только наблюдать. И ждать.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край ящика, чувствуя, как холод проступает сквозь доску, как боль в колене отдаётся привычной волной. Смотрел на Буха, на его блокнот, на его пальцы, которые уже записывали последние цифры, и в груди поднималась уверенность, что этот человек был тем, кто держит их на плаву.

— Скажи нам, — сказал Романов, и голос его стал твёрже, как сталь, которая не гнётся, — когда останется тридцать патронов. Мы тогда решим, что делать.

Бух поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете фонаря. Взгляд его был сосредоточенным, как у человека, который принял задачу.

— Тридцать патронов, — повторил он, и голос его был ровным, как у диктора, который зачитывает отчёт. — Я скажу вам, когда останется тридцать. Это — наш рубеж. За ним — пустота.

Кеды сидел в своей нише, и его пальцы сжимали кружку, и лицо его было бледным, но в глазах появилась уверенность, которой не было раньше.

— Бух, — сказал он, и голос его был тихим, но ровным, — ты считаешь всё. Даже время. Ты — наш календарь.

Бух покачал головой, и в его взгляде мелькнула тень усмешки — невесёлой, но человеческой.

— Я не считаю время, — сказал он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Я считаю ресурсы. Время — это то, что остаётся, когда ресурсы заканчиваются.

Закрыл блокнот, и бумага зашелестела, как сухие листья, и его пальцы обвели обложку, как будто он прощался с ней. Положил блокнот в вещмешок, и ручка звякнула о металлическую пряжку, издав глухой звук, как удар камня о камень.

Романов поднялся, и ящик скрипнул под его весом. Смотрел на своих людей — на Буха, который убрал блокнот, на Кеды, который сжимал кружку, на Деда, который дремал в своей нише, на Очков, который смотрел в темноту, — и знал, что они были частью этого учёта, частью этих цифр, которые держали их в реальности, когда всё остальное пыталось утянуть их в хаос.

— Мы выживем, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Потому что у нас есть Бух. У нас есть цифры. И мы знаем, сколько у нас времени.

Смотрел на серое небо, которое виднелось сквозь щель в брезенте, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало. Но они были готовы. Они знали свои цифры. И это давало им силу.

Глава 38. ОЧКИ ВГЛЯДЫВАЕТСЯ

Бруствер из глины и бетонных обломков возвышался над траншеей на полтора метра, и его край был неровным, с вкраплениями битого кирпича и ржавых гвоздей, которые торчали из земли, как зубы старого зверя. Серый свет, пробивавшийся сквозь облака, ложился на глину бледными, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждый камень, каждая травинка казалась резкой, выпуклой, как на старой фотографии, где всё застыло в ожидании. Запах сырой глины смешивался с запахом гари и пороха, который доносился с поля, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая кровь, которая въелась в землю и не уходит даже после дождей. Ветер был слабым, но холодным, и он касался лица, оставляя на коже ощущение влажного холода, как от прикосновения мокрой ткани, которая прилипает к телу и не высыхает.

Очки лежал на бруствере, вжавшись в глину, и его тело было неподвижным, как часть земли, как серое пятно на сером фоне, которое не отличалось от окружающего ландшафта. Термопончо, серебристое и почти невесомое, лежало на его спине, отражая тепловое излучение тела, прижимая его к земле, делая его невидимым для тепловизоров, которые могли кружить над ними в любой момент. Пальцы его, длинные, с тонкими фалангами, сжимали бинокль — старый, с потёртой кожей и выцветшими ремнями, которые держались на честном слове, — и на костяшках выступили белые пятна от напряжения, которое не ослабевало даже в минуты кажущегося покоя. Оптика была направлена вперёд, на лесополосу, которая тянулась на горизонте чёрной, обугленной полосой, и в её изгибах угадывались контуры старых траншей и воронок, которые остались от прошлых обстрелов.