Дрон кружил. Сначала — медленный круг над их позицией, и его гул был похож на комариный писк, усиленный в сто раз, который резал уши, как лезвие, проходя через воздух, как игла через ткань. Потом — второй круг, ближе, и звук стал громче, он заполнял всё пространство, проникал в каждую щель, в каждую пору, оставляя за собой вибрацию, которая оседала в костях, как дрожь.

Романов считал удары сердца. Один. Два. Три. Каждый удар был как выстрел, как взрыв, который мог выдать его. Знал, что дрон видит тепловые сигнатуры, что его камера сканирует землю, ища белые пятна на сером фоне. Чувствовал, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, как дыхание становится частым, но он задерживал его, превращая в короткие, почти незаметные выдохи через нос, которые не создавали пара, который мог бы выдать его.

Десять. Двадцать. Тридцать. Дрон кружил, и каждый круг казался вечностью, как будто время остановилось, как будто мир замер в ожидании, что кто-то моргнёт, и всё будет кончено. Романов смотрел на серое небо, и в его взгляде была та же холодная сосредоточенность, что и у Очков, который лежал на бруствере, не двигаясь, и его бинокль всё ещё был у глаз, и он смотрел на дрон, как хищная птица, которая ждёт, когда добыча уйдёт.

Кеды не выдержал. Его голос разорвал тишину — тихий, испуганный, как у ребёнка, который боится темноты:

— Степаныч, он видит нас?

Романов не повернул головы. Его голос был ровным, как дыхание, но в нём чувствовалась та же сталь, что и всегда:

— Молчи, — сказал он, и слово прозвучало как приказ, как удар, который заставил Кеды замолчать. — Не шевелись.

Дрон сделал третий круг. Теперь он был совсем близко — в ста метрах над ними, и его гул был почти оглушительным, как бензопила, которой режут кость. Пропеллеры вращались с такой скоростью, что создавали ветер, который доносился до земли, шевелил сухую траву, заставлял её дрожать, как живую. Романов чувствовал, как этот ветер касается его лица, как он приносит с собой запах нагретого пластика и озона, который был резким, как кислота, и этот запах был запахом смерти, которая летала над ними, ожидая, когда они ошибутся.

Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят. Романов перестал считать, потому что числа потеряли смысл, и осталась только тишина, которая была наполнена жужжанием, и его собственное дыхание, которое он пытался сделать незаметным. Чувствовал, как левая нога начинает затекать, как боль в колене становится острой, как заноза, но он не двигался, не позволял себе даже моргнуть, потому что знал — любое движение может стать фатальным.

Дрон завис на мгновение, как будто сомневаясь, как будто его алгоритм обрабатывал данные, ища цель, которая могла быть там, внизу, среди глины и обгоревших досок. Потом развернулся — медленно, плавно, как хищник, который решил, что здесь нет добычи, — и начал удаляться, становясь всё меньше, пока не превратился в точку, которая исчезла за облаками, оставляя за собой только тишину, которая была тяжелее любого звука.

Романов ждал. Считал до ста, потом до двухсот, пока не убедился, что дрон не вернётся. Потом выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своей жизни, которая висела на волоске.

— Всё, — сказал он, и голос его был глухим, приглушённым глиной. — Пронесло. Встаём.

Поднялся, и его тело ныло от напряжения, как после долгой работы, как после бега, который длился целую вечность. Глина прилипла к его лицу, к его рукам, к его форме, и он чувствовал, как она сохнет, как трескается на коже, оставляя белые полосы на серой поверхности. Смотрел на своих людей — они поднимались, один за другим, и их лица были бледными, с испариной на лбу, с глазами, которые ещё не отошли от страха.

Кеды встал последним, и его пальцы дрожали, когда он поправлял автомат.

— Степаныч, — сказал он, и голос его был тихим, с ноткой облегчения, которая смешивалась с усталостью. — Он ушёл.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень усталости, которую он не мог скрыть.

— Ушёл, — сказал он. — Но вернётся. Они всегда возвращаются.

Дед вышел из блиндажа, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо. Остановился рядом с Романовым, и его выцветшие глаза смотрели в серое небо, которое уже снова было пустым, как будто дрон был просто сном, который пришёл и ушёл.

— В Чечне таких не было, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — Только вертушки. А здесь — как осы. Жужжат, кружат, ждут, когда ошибёшься.

Романов смотрел на небо, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нотка — осознание того, что они только что были на волосок от смерти, и что это будет повторяться снова и снова, каждый день, каждый час, каждое мгновение, пока они не уйдут отсюда или пока небо не перестанет жужжать.

— Очки, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь. — Продолжай наблюдение. Если увидишь что-то — докладывай.

Очки кивнул, и его пальцы снова подняли бинокль к глазам. Лёг на бруствер, и его тело было неподвижным, как часть земли, как серое пятно на сером фоне, которое уже не было просто человеком, а стало частью этого мира.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только дыхание и редкий кашель Деда, который тихо ушёл в блиндаж. Романов стоял у входа, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало.

Они выжили. Сегодня.

Глава 32. «АМРИ!»

Серое утро стояло над СНТ, как бетонная плита, которая давила на землю, не давая ей дышать. Ветер стих, и тишина стала плотной, вязкой, как старая глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, превращая тишину в зыбкую субстанцию, которая могла лопнуть в любой момент. Запах сырой земли и гари смешивался с запахом пота и оружейной смазки, и этот коктейль уже стал привычным, как дыхание, как часть их нового мира, в котором не было места для ошибок.

Романов стоял в центре сектора, на открытом пространстве между блиндажом и разрушенным забором, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Смотрел на своих людей — они стояли перед ним, сжимая автоматы, и в их глазах читалось напряжение, смешанное с готовностью, которая ещё не окрепла, но уже начала пускать корни. Кеды — бледный, с испариной на лбу, с пальцами, которые дрожали, когда он поправлял ремень автомата. Бух — с блокнотом в руках, с пальцами, которые уже сжимали ручку, готовую записать инструкцию. Дед — опираясь на палку, с кашлем, который он подавлял, прижимая ладонь ко рту. Очки — с биноклем на груди, с глазами, которые уже сканировали пространство, как радар.

— Внимание, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Когда я кричу «Замри!» — вы падаете на землю и не двигаетесь. Не дышите. Не кашляете. Не шевелите пальцами. Вы — часть глины.

Рука его указала на серое небо, на облака, которые плыли на юг, на пустоту, которая была обманчивой, как мёртвая вода.

— Если дрон вас увидит — он даст координаты артиллерии, — продолжил он, и голос его стал твёрже. — Через три минуты по вам прилетит. Три минуты — это всё, что у вас есть, чтобы стать невидимым. Три секунды — чтобы упасть. Остальное время — лежать, не дышать, ждать.

Кеды сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы.

— Степаныч, — сказал он, и голос его был тихим, с ноткой страха, который он пытался скрыть. — А если я не успею?

Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда. Подошёл ближе, и его шаги были тяжёлыми, глина чавкала под его ногами, оставляя глубокие следы.