Я уже признавался, что не люблю предвосхищать события и стараюсь не читать заранее книг о тех местах, куда еду. Но что водопад Виктория стал известен благодаря Ливингстону, я, конечно, знал и перед отъездом посмотрел, как он его описывает.

Прежде всего Ливингстон приводит его туземные названия. Древнее название, по свидетельству путешественника, звучит как Сеонго или Чонгуэ, что означает «Радуга» или «Место радуги». Но ко времени приезда на водопад Ливингстона за ним закрепилось название Моей оа Тунья, что переводится с языка племени накололо как «Гремящий дым» — образное название, не правда ли? Далее Ливингстон признается, что «пытаться описать его (водопад. — И. З.) словами — безнадежное занятие». И еще одно признание: «Моей оа Тунья так необыкновенен, что всегда должен казаться чудом».

Не уверен, что всех моих товарищей так уж волновала завтрашняя встреча с чудом, но разговор, повторяю, лениво кружил вокруг него, когда к столику нашему подошли два человека. Один — высокий блондин в шортах со сдвинутыми на лоб черными очками; другой — невысокий, сильно прихрамывающий мужчина с седым ежиком волос.

— Товарищи, мы вам не помешаем? — спросил высокий, с черными очками на лбу. — Разрешите представиться. Я — Гелий Шахов, корреспондент Всесоюзного радио по Восточной Африке. А это, — Гелий Шахов показал на своего спутника, — мой большой друг, глава венгерского торгпредства в Кении… Мартон Ваш, прошу любить и жаловать.

— Гелий… Но может быть, вы скажете отчество?

— Как ни странно, Алексеевич. Но лучше просто Гелий.

Через несколько минут мы выяснили, что Гелий Шахов — ближайший приятель Дунаева, с которым я так славно путешествовал по Кении и Уганде, и вообще, как это обычно бывает в среде пишущей братии, сразу же у всех нашлись общие знакомые.

— Что закажем? — деловито спросил Гелий Шахов.

— На ваш вкус…

Мартон Ваш свободно, хотя и с некоторым акцентом, говорил по-русски, и, пока официант выполнял заказ, Шахов тихо, почти на ухо, мне рассказал его историю.

Мартон Ваш — сын старого венгерского революционера, эмигрировавшего в Советский Союз.

В Советском Союзе он и вырос, а когда началась война — ушел на фронт. Он выполнял ответственнейшие задания советского командования, неоднократно был тяжело ранен и вообще чудом остался жив.

— Иногда по праздникам он надевает регалии, — уже совсем шепотом сказал Гелий Шахов. — Вы знаете, у него вся грудь в орденах.

После освобождения Венгрии Мартон Ваш вернулся на родину и теперь выполняет ее уже мирные поручения за рубежом.

Мартон Ваш — мы все почти моментально перешли на «ты» и стали называть его, как и Гелий, Мартик, — Мартик оказался человеком в высшей степени нетерпеливым. Темпы обслуживания посетителей бара, принятые в Замбии, его явно не устраивали: он тотчас убежал к стойке, потом прибежал обратно, потом привел официанта и что-то темпераментно сообщил ему…

Мы почувствовали себя несколько неловко, но Гелий Шахов, угадав наше настроение, спокойно сказал:

— Не обращайте внимания. Мартик в своей роли, его не переделаешь.

Разговор коснулся нашего завтрашнего перелета до города Ливингстона, и Гелий Шахов меланхолично заметил:

— А мы туда — машиной. Мартик договорился с чехословацким послом. Завтра в шесть утра тронемся.

Вот тут, как пишут в старинных романах, все внутри у меня «оборвалось». Пятьсот километров по земле или пятьсот километров по воздуху — разница для географа?!

Я начал робко, издалека, косясь на Панкратьева, невозмутимого нашего «чифа», как говорят в Африке.

— Одно место в машине есть, — сказал все сразу понявший Гелий Шахов, и я умоляюще уставился на Панкратьева.

— Поезжай, — сказал он. — Там встретимся.

— Но я должен согласовать это с Мартиком, — честно предупредил Гелий Шахов. — Организатор поездки — он.

Гелий встал и двинулся к бармену, с которым что-то обсуждал Мартон Ваш.

— О чем разговор? — на косом своем ходу, припадая на искалеченную ногу, спросил нас Мартик. — Можем взять даже двоих!

Вторым прорвался Мамлеев (были еще претенденты), и дело, таким образом, приобрело законченность.

Утром ни мне Мамлеева, ни Мамлееву меня будить не пришлось: мы одновременно выскочили из соседних номеров в коридор, чуть не стукнувшись лбами.

Внизу, в баре, мы еще успели выпить по чашке крепкого кофе.

А потом началась фантастическая гонка: достаточно сказать, что пятьсот километров мы преодолели примерно за пять часов, минут сорок потратив на завтрак в городе Чома. Дорога была грунтовая улучшенная, этим тоже кое-что сказано.

Я получил огромное наслаждение, участвуя в этой бешеной гонке, — Мартик Ваш прямо-таки выпрыгивал из машины, если кто-нибудь пытался обогнать нас, и никому не позволил сделать это, — я получил большое личное удовольствие, но как географ не получил практически ничего. Саванна на всем протяжении от Лусаки до Ливингстона удивительно однообразна.

Впрочем, две блестящие ниточки железнодорожного полотна, протянувшиеся от «Медного пояса» на севере страны к границе с Южной Родезией, напоминали мне о существующих сложных экономических взаимозависимостях. Но это, как говорится, из другой оперы, и об этой опере нам еще придется вспомнить.

Проскочив по саванне, довольно густо заселенной, с соломенными, а не глинобитными хижинами, мы ворвались в город Ливингстон — в аккуратный, прибранный, очень красивый город.

В лучшем отеле города нам сказали, что русские уехали на водопады; значит, наши нас обогнали, и это обстоятельство несколько тревожило меня и Мамлеева: обратно нам предстояло возвращаться вместе с группой самолетом.

Дальнейшее в дневнике у меня описано так: «Мы погнали машину на водопад (по дороге — предупредительные знаки: «Слоны», «Бегемоты»), и в спешке я как-то не сразу сообразил, что передо мной — Замбези и вижу я Викторию, что облако брызг и падающая вода — это и есть крупнейший водопад Африки.

Тут, у Виктории, мы и повстречались с остальными участниками нашей поездки, и это совсем сбило нас с толку, ибо побежали мы сначала общаться с ними, а затем уже — с достопримечательностями.

Сейчас, южной весной, вид у водопада отнюдь не грандиозный, а какой-то спокойный, хозяйственно-деловой, что ли, словно безразлично водопаду, что он самый большой в Африке, и безразлично ему все на свете, и делает он свое извечное дело, ни на кого не обращая внимания…»

Михайлова поднялась от водопада заплаканной.

— Реву, как дура, — сказала она мне. — Понимаешь, как увидела водопад, так и заревела…

Будь у меня больше времени, я, вероятно, тоже всплакнул бы на радостях, но товарищи наши уже уходили от водопада, а мы еще только бежали к нему, и эмоции мои, честно говоря, несколько отстали от моих ног: мы с Мамлеевым мчались к водопаду, развернув все паруса. Мчались, не очень даже представляя себе, что и как будем делать дальше, ибо Панкратьев успел меланхолично сообщить нам:

— А для вас нет места в автобусе…

По первоначальным, согласованным с туристской фирмой планам мы должны были переехать на южнородезийскую сторону Замбези, ибо именно с той стороны особенно хорош водопад Виктория, там сооружен памятник Ливингстону и там растет знаменитый «плачущий лес»: мельчайшая водяная пыль Виктории («гремящий дым») ежечасно, круглосуточно и кругломесячно орошает его и с деревьев непрерывно стекают потоки «слез».

Еще в Лондоне, увидев газеты с крупными заголовками, посвященными намерению южнородезийского правительства провозгласить одностороннюю независимость страны, мы заподозрили, что переехать на южный берег Замбези нам не удастся.

Так и случилось. Осмотреть водопад со стороны Южной Родезии нам не разрешили, а еще через несколько дней шлагбаумы и колючая проволока перекрыли всю границу по всей долине Замбези.

Над колоссальными каньонами Замбези у водопада Виктория — чуть ниже его по течению — перекинут надежный арочный мост с густым переплетением всяких железных конструкций. По нему проходят поезда, проходят машины. Поезда дымят, как дымили наши «кукушки» двадцатых годов, а машины напарываются на пограничные заслоны и нередко откатываются обратно: шлагбаум не для всех поднимается.