Во время стремительного нашего переезда от Лусаки до Ливингстона я все-таки в глубине души надеялся, что мне удастся перебраться на южную сторону реки… Тогда мой маршрут вновь соединился бы с маршрутом Николая Михайловича Федоровского, о котором я уже писал в очерке о Кении.

Федоровский добрался до водопада Виктория с юга и на северный берег, если судить по его книге, не переезжал.

Я остановился на северном берегу Замбези. Нас разделяла река — река в буквальном смысле и еще река времени.

Но соединял нас мост прочнее того, который — из металлических конструкций — перекинут сейчас над Замбези, — мост человеческой эстафеты, человеческого доверия.

Я никогда не видел Федоровского даже издали, никогда не слышал его голоса. Но в Сибири, в эвакуации, я читал его книги: они вышли не только далеко за пределы страны, но и проникли в сибирскую глубинку, в село Марайка, что в семидесяти километрах от железнодорожной станции Варгаши… Я тогда еще не знал, что автор этих книг находился еще дальше от железных дорог — на суровой Воркуте, на ее угольных шахтах.

Мне особенно запомнилась его книга «В стране алмазов и золота», опубликованная у нас в 1934 году, а позднее переизданная.

В этой книге Федоровский, сопоставляя свои наблюдения над алмазоносными породами Южной Африки с прежними своими наблюдениями, предсказал, что в Советском Союзе алмазы нужно искать в Сибири, ибо он, Федоровский, уверен, что есть определенное геологическое сходство в строении Южной Африки и в строении нашей Восточной Сибири…

Не знаю почему, но тогда, в самом начале сороковых годов, это предсказание запало мне в голову и запало в душу — я на всю жизнь запомнил его.

Сразу же после войны, будучи тогда еще весьма молодым человеком, я занимался старательством от треста «Золоторазведка» в Туве. Бог весть как попал туда тот самый номер журнала «Новый мир», но я прочитал в нем рассказ «Алмазная труба», герои которого обнаружили кимберлит в Восточной Сибири и нашли алмазы.

Рассказ был совсем неплох. Я знал, что автор его воспользовался гипотезой Федоровского, и никаких других ассоциаций у меня не возникло.

Десятилетие или несколько более спустя геологи действительно нашли алмазы в Сибири.

И тогда случилось непостижимое для меня: в газетах замелькали статьи о блестящем прогнозе… писателя-фантаста!.. Я объяснял появление статей неведением авторов, незнанием ими литературы… Но случилось и такое: сам писатель-фантаст публично подтвердил, что это именно он предсказал сибирские алмазы^[4].

Прочитав столь неожиданное признание, я дал себе обет рассказать о совершенно незнакомом мне человеке, о большевике с 1904 года, члене-корреспонденте Академии наук СССР Николае Михайловиче Федоровском.

Он дожил до того времени, когда его научные работы вновь привлекли внимание. Он умер в 1956 году, совсем немного не дожив до реализации своего блистательного предсказания.

Случая рассказать о Федоровском мне все как-то не представлялось.

У водопада Виктория я вновь, но обостренней, чем когда бы то ни было, почувствовал свой моральный долг перед ним…

…Мне кажется, что именно тогда, в суетливой суете, глубинным фоном которой были вовсе не суетные раздумья, и пришло ко мне то восприятие водопада Виктория, о котором я коротко сказал выше.

Внешне так: заскорузлые сучья деревьев — черные, без листьев; они на переднем плане. Внизу — курчавый зеленый лес. И там же, внизу, отвесные стены черных скал и недвижное зеленое озеро.

А за ними — за черными, мертвыми ветвями, за курчавыми, как девичья прическа, деревьями, за черными — то ли живыми, то ли мертвыми — скалами — за всем этим отчетливо виден резкоугольный излом воды и ниспадающие, словно неподвижные, ее струи.

Там идет работа — необходимая, вековечная. Там трудится нечто, давно признанное великим, давно прославившееся на весь мир, но не поступившееся работой ради суетности бытия.

Там идет работа, и нет для того, кто работает, ничего важнее ее.

Позолоченный, горячий после термической обработки ветер летит над Замбези.

Я недолго усидел под тентом, в тени которого прохлада была чисто теоретической, и поднялся на верхнюю палубу катера.

Катер то негромко тарахтит, то совершенно бесшумно скользит по тихой зеленоватой воде Замбези — мотористы, следуя заведенному маршруту, выбирают спокойные протоки, втиснутые между островами. На островах — густо-зеленый тропический лес, и, наверное, эту частичку его цвета вобрала вода реки.

Незнакомые деревья, перистые пальмы склоняются над рекой; неподвижны бледно-желтые метелки тростника; на верхней палубе движение катера дает ощущение ветра, и странно поэтому, что тростник неподвижен.

Плавают по Замбези курчавые рыже-зеленые островки, образованные сальвинией. На отмелях греются бегемоты; катер подходит к ним с выключенным мотором, и они почти не обращают на него внимания; возбужденные же до крайности пассажиры им, видимо, вообще безразличны.

На ослепительно белые пляжи иногда выбегают бородавочники, но на пляжах песок так раскален, что прожигает копыта, и бородавочники, подскакивая, убегают в тень.

По веткам спускаются к воде обезьяны. Слоняются по берегу слоны, но здесь их гораздо меньше, чем на Ниле у Мёрчисон-фолса. Летают бакланы.

Если смотреть вдаль из-под руки, прикрыв глаза от солнца, то можно заметить, что зеленая вода Замбези там голубеет.

Следующий день — снова в дороге, и это самое лучшее, что можно себе представить, а путь — к Замбези, но теперь к Карибскому водохранилищу.

Сначала мы неудержимо катились по плоской редколесной саванне, заросшей брахистегиями и джульбернардиями, — саванне, которую местные жители называют «мимомбо», — катились до тех пор, пока впереди не показался довольно внушительный мост, перекинутый через внушительную реку.

— Гиппо, — сказал шофер, показывая вперед.

— Бегемоты, — автоматически перевел всем знакомое слово Панкратьев, которому «гиппо» уже весьма и весьма поднадоели.

Бегемоты, конечно, не вышли ради нас на шоссе, они лишь постоянно жили у моста, и мы решили остановиться и выйти из машины не столько ради бегемотов, на которых вполне уже насмотрелись, сколько для того, чтобы сфотографировать новую реку — Кафуэ, которую при гонке в Ливингстон мы проскочили не заметив.

У моста — маленький базарчик; очевидно, местные жители учли, что из-за «гиппо» тут постоянно останавливаются машины, и по-деловому отреагировали на это чрезвычайное обстоятельство.

Остановка не всех обрадовала. Людмила Алексеевна Михайлова отнеслась к ней весьма равнодушно: что ей Кафуэ после истоков Нила и водопада Виктория?! Мирэль Шагинян грустно смотрела на наши фотоаппараты: ей бы так же быстро расправляться с этюдами, как мы фотографируем!

Но зато Юля Липец вылез из машины преисполненный и достоинства, и чувства важности происходящего. Он сказал:

— На Кафуэ предполагается большое гидротехническое строительство. Для Замбии это вопрос жизни!

Согласитесь, что столь ответственные слова не могли оставить нас равнодушными.

И все-таки — ну что поделаешь с этой пресловутой экзотикой! — мы сначала отсняли «гиппо» и затем лишь обратили свое внимание на прочие предметы.

За мостом через Кафуэ дорога, свернув на юго-восток, стала подниматься на плато… Не на всех картах можно найти это плато, редко-редко заселенное людьми из племени тонга (плато так и называется — Тонга), но дорога все-таки приподняла нас над окрестными равнинами, и на одном из поворотов шофер сам остановил машину и сказал, что отсюда, с поворота, нам откроется чудесное зрелище…

К сожалению, нам не повезло.

Сразу от дороги уходили вниз склоны, довольно густо заросшие полусухими деревьями, среди которых появились неожиданные здесь баобабы, а в раструбе двух дальних вершин виднелось лишь сине-голубое, с матовым оттенком облако… Не будь дали еще по-утреннему замутненными, мы разглядели бы за холмами синюю гладь Карибского водохранилища на реке Замбези — самого большого искусственного водоема Африки.