Когда ей затягивали шнуровку, дверь в гардеробную открылась без стука.

Камеристка вздрогнула и опустила голову еще ниже.

Каэлен вошел так, будто имел право находиться здесь с самого рождения. На нем уже был темный парадный доспешный камзол без лишних украшений, только матовые металлические пластины по плечам и узкий ремень с ножнами на бедре. Черные волосы были убраны назад. От раны на боку почти ничего не осталось, если не считать светлого шрама, который мог заметить только тот, кто знал, где смотреть.

Камеристка беспомощно посмотрела на Елеанну.

— Выйди, — сказала та.

Девушка почти выбежала.

Каэлен подошел ближе и остановился за ее спиной, глядя на отражение в высоком зеркале.

— Ты выглядишь так, будто собралась кого-то хоронить.

Елеанна встретила его взгляд через зеркало.

— Я и собралась. Вопрос лишь в том, будет ли он лежать в гробу целиком.

Каэлен тихо усмехнулся. Его ладонь легла на спинку кресла, совсем рядом с ее обнаженным плечом.

— Если ты передумаешь насчет публичности, я могу сломать ему шею в коридоре. Это сэкономит время и избавит Совет от лишнего спектакля.

— Нет. Сегодня он умрет там, где больше всего любил говорить.

— Значит, в зале будет шумно.

— Я на это рассчитываю.

Он чуть наклонился и коснулся пальцами застежки у нее на горле, поправляя багряный камень так, будто это было самым естественным занятием с утра. От этого почти невинного прикосновения по коже пошло тепло, совсем неуместное в такой день.

— Ты уверен, что тот писарь выдержит? — спросила Елеанна.

— Он боится больше умереть от рук Кронтона, чем заговорить перед Советом. Для нужной откровенности этого достаточно.

— А женщина из его внутреннего дома?

— Уже во дворце. Равель привез ее до рассвета.

Елеанна кивнула.

Они готовились к сегодняшнему заседанию пять дней. Пять дней, за которые Каэлен с ее людьми вытащил из тени все, что Гардериус так тщательно прятал: тайный склад с культовыми смесями, счетные книги, в которых поставки значились как ткани и соль, а на деле оказывались кровяными смолами и ритуальными металлами, список купленных мелких советников, переписку с колдунами из старого культа и главное — подземную камеру под его городским домом, где на камне были вырезаны знаки, слишком древние и слишком голодные, чтобы их можно было объяснить любовью к редким артефактам.

Но самое ценное они нашли не там.

Самым ценным оказался живой человек.

Юный писарь Кронтона, тот самый, чьей рукой были выведены половина тайных реестров и чьи пальцы до крови стерлись от переписывания чужих приказов. Он хотел сбежать из Эльдории с деньгами, драгоценностями и глупой надеждой на тихую старость в портовом городе. Каэлен нашел его раньше. А Елеанна предложила выбор, который люди в отчаянии почему-то всегда называют благородным, хотя на деле он просто менее мучительный.

— Он будет говорить только один раз, — произнесла Елеанна.

— Этого хватит.

— Надеюсь.

Она встала. Каэлен шагнул ближе, его взгляд скользнул по затянутой талии, по темной ткани, по голым ключицам над вырезом платья.

— Ты нервничаешь, — сказал он.

— Нет.

— Врешь.

Елеанна подняла подбородок.

— Даже если так, я все равно войду в зал первой и с улыбкой.

Каэлен смотрел еще несколько секунд, потом взял ее за запястье и прижал большой палец к пульсу. Жест вышел почти грубым, но в нем не было ничего унизительного. Скорее старая звериная привычка убеждаться, что тот, кого он собирается защищать, все еще дышит достаточно ровно.

— Если он коснется тебя, — тихо сказал он, — я его убью раньше, чем ты успеешь произнести его имя.

— Нет, — спокойно ответила Елеанна. — Если он коснется меня, ты сделаешь то, что я велю.

В его глазах мелькнуло недовольство, темное и короткое.

— Даже если ты велишь ждать?

— Особенно если я велю ждать.

Каэлен медленно отпустил ее руку.

— Иногда мне кажется, что ты получаешь удовольствие, испытывая меня.

— Иногда? Какая скромность.

Он улыбнулся уже открыто и вдруг, совершенно не меняясь в лице, наклонился так близко, что его дыхание коснулось ее виска.

— Не заставляй меня смотреть, как он стоит рядом с тобой слишком долго.

Елеанна не отстранилась.

— Тогда позаботься о том, чтобы стоял недолго.

Они вышли из дома вместе.

К полудню дождь прекратился, но небо так и не прояснилось. Над дворцом Совета воздух был тяжелый, влажный, с запахом мокрого камня, лилий и чего-то металлического, от чего Елеанне сразу стало не по себе. Такие запахи не появляются просто так в день большого заседания. Либо она уже слишком глубоко ушла в подозрения, либо Гардериус окончательно уверовал в свою неуязвимость.

Верхние палаты Совета были полны.

Лорды старых домов, матроны, канцлеры, советники, стража, писцы, дворовые слуги, секретари. Каждый занял свое место заранее, чтобы не пропустить чужое падение и при необходимости вовремя от него отойти. Над длинным залом горели подвесные кристаллы, в центральной чаше текли узкие струи жидкого звездного света, а вдоль стен уже раскрылись белые церемониальные цветы, похожие на лилии, только с тонкими серебряными тычинками. Они распускаются лишь в присутствии сильной магии. Сегодня их было слишком много.

Гардериус стоял у своего места так, будто это он был хозяином палаты, а не всего лишь одним из тех, кто слишком долго репетировал чужой трон. Он был, как всегда, безукоризнен: темно-синий камзол, светлые перчатки, спокойное лицо. Когда Елеанна вошла, он улыбнулся ей так мягко, что половина зала сразу решила: он уже победил.

Пусть.

Елеанна заняла свое место. Каэлен встал на шаг позади, справа. Не слуга. Не раб. Не равный по статусу, но достаточно опасный, чтобы это чувствовали даже те, кто старательно делал вид, будто смотрит мимо.

Заседание открыл канцлер.

Пошли обычные формальности, затем короткие доклады по торговым путям, налогам и внешним послам. Все это было лишь аккуратной ширмой перед тем, ради чего сегодня здесь собрали столько зрителей. Когда канцлер наконец назвал имя Гардериуса Кронтона и предложил перейти к вопросу внутренней безопасности, по залу прошел еле заметный шелест.

Гардериус поднялся.

— Почтенные члены Совета, — начал он, и голос его был ровен, ясен и удивительно приятен для человека, которого следовало бы утопить еще в детстве. — Я не люблю говорить о слабости древних домов вслух. Это всегда выглядит некрасиво. Но если слабость одного рода угрожает всему городу, молчание становится трусостью.

Он сделал паузу. Достаточную, чтобы все взгляды повернулись к Елеанне.

Она не шелохнулась.

— За последние недели, — продолжил Гардериус, — мы стали свидетелями целой череды событий. Нападения на караваны, пропажа документов, убийства на дорогах, применение запрещенных смесей в частных владениях и, что особенно тревожно, введение в дом одного из старейших родов существа, происхождение и лояльность которого никем не подтверждены.

Несколько человек сразу перевели взгляды на Каэлена.

Тот даже не моргнул.

— Дом Имвер, — сказал Гардериус, — всегда славился не только вкусом, но и благоразумием. Тем печальнее видеть, как отчаяние толкает даже сильных к ошибкам. Вопрос, который стоит сегодня перед нами, прост: можно ли доверять безопасность Эльдории рукам, которые ищут защиты на теневых рынках и прячут у себя то, что должно содержаться под надзором государства?

Он говорил долго. Умно. Красиво. Аккуратно выкладывал обвинения одно к одному, не переходя границы, но каждый раз оставляя после слова неприятный осадок. Он напомнил о нападении в доме Имвер, о погибших стражниках, о пропавшем грузе, о незаконной покупке демона на рынке Кайлена. Даже позволил себе мягкий укол насчет того, что Елеанна, возможно, слишком высоко ставит личные пристрастия над общим порядком.

В зале начали шептаться.

Это было хорошо. Пусть шепчутся.