«Если же вы отправитесь в Колизей, то будете совершенно счастливы. Какой тут храм Св. Петра! В Рим надо ехать прежде всего для Колизея, для Пантеона, для его развалин. Красноречивее языка я не знаю! Древний мир отдален от вас, вы не вносите в него современных вопросов, вы не оскорблены, как в храме Петра или в картинных галереях, безобразием идолопоклонства в области христианской под видом человечества, угнетенного пленом духовным… Вы свободно принимаете в себя впечатления древнего мира; его мощный язык вещает вам про могучую жизнь, вполне нашедшую себе выражение, прочно пожившую. Как после древних статуй вам противно заглянуть в мастерскую современного скульптора, наполненную нимфами, венерами и вакханками, и так же жалок сделается вам современный скульптор, твердящий зады искусства, жившего законно 20 веков тому назад, так и после Колизея и Ватиканского музея антиков вам кажется жалким и Св. Петр, и Моисей Микель-Анжело, и все венеры и авроры…».
За две недели Аксаков буквально сроднился с «вечным городом», несколько раз выезжал в окрестности Рима:
«Вы скоро свыкаетесь с внешней жизнью Рима, и даже бесцеремонность уличной жизни итальянцев, это внешнее неблагоустройство нравится вам после аккуратной чистоты немецких городов, после холодного административного порядка французов. Как разнообразны впечатления Рима!.. Какой воздух, какой свет и блеск в итальянском воздухе, вы себе и представить не можете! Я осматриваю и почти даже осмотрел Рим как-то очень удачно, толково, лучше, чем какой-либо город. Видел почти все сколько-нибудь замечательные развалины и древности; был за городом, во Frascati, Albano, был в виллах и palazzo, переглядел тысячи картин и фресок, и если не изучил Рима, не изучил искусства, то все же, кажется, вынес не смутное представление обо всем, мною виденном».
Зная из переписки с родными, что его письма из Италии активно читаются и обсуждаются в славянофильских кругах в Москве, Аксаков делился не только путевыми наблюдениями, но и делал серьезные культурологические обобщения:
«Как надоела мне „Madonna con Bambino“! В иную залу войдешь: сотня мадонн! Понятно, что за нее преимущественно ухватилось искусство; оно в ней гармонировало с католическим верованием. Католика, при его взгляде на Мадонну, при его верованиях, не оскорбляет то, что оскорбляет православного – при большей духовности его веры, или протестанта, способного понять это противоречие силою отвлеченного разума». Символ папского Рима – Собор св. Петра представляется Аксакову храмом языческим, и он с иронией пишет о посещении его православными русскими: «Христианского в этом храме нет ни тени. Я не понимаю, как Гоголь мог здесь молиться; тут разве только Николай Павлович ‹недавно скончавшийся император Николай I› мог молиться. Вверху купола или, вернее, в стенах шишки, на которой стоит крест, там, где стоять даже нельзя прямо, читал я чувствительную надпись: „Был здесь Николай и молился о благоденствии матушки-России!“. Св. Петр храм языческий, созданный даже по образцам языческим, но в память папства, во славу папства».
В начале июня 1857 г. Аксаков отправился из Рима дилижансом в Неаполь, посетил Геркуланум и Помпеи, был на Везувии, ездил в Амальфи. В середине июня 1857 г. отплыл пароходом из Неаполя в Геную; провел несколько дней в Венеции, а затем, через Швейцарию и Германию, отправился в Россию.
Борис Николаевич Чичерин
Борис Николаевич Чичерин (26.05.1828, Тамбов – 3. 02. 1904, Москва) – правовед, философ, историк, мемуарист. Выходец из богатого тамбовского рода, ведущего происхождение от итальянца Чичерини, приехавшего в 1472 г. в Москву в свите Софии Палеолог, дочери последнего византийского императора, выходящей замуж за русского царя Ивана III.
Окончил юридический факультет Московского университета. Под влиянием Т. Н. Грановского сформировался как русский «западник», крайне критично относящийся к идеям «самобытности»:
«Я пламенно любил отечество и был искренним сыном православной церкви… Но меня хотели уверить, что весь верхний слой русского общества, подчинившийся влиянию петровских преобразований, презирает все русское и слепо поклоняется всему иностранному, что, может быть, и встречалось в некоторых петербургских гостиных, но чего я, живя внутри России, от роду не видал… Вне московских салонов русская жизнь и европейское образование преспокойно уживались рядом; и между ними не оказывалось никакого противоречия; напротив, успехи одного были чистым выигрышем для другого».
В 1857 г., с ослаблением в России цензуры после смерти императора Николая I, защитил, наконец, магистерскую диссертацию, посвященную областным учреждениям России XVII в. Тогда же, с благословения и на деньги отца, решил предпринять большое заграничное путешествие для изучения политики и культуры европейских стран.
В Предисловии к своим воспоминаниям о заграничной поездке 1858–1861 гг. Борис Чичерин написал:
«В настоящее время путешествие за границу дело самое обыкновенное. При легкости и удобстве сообщений, едва ли найдется образованный человек, который бы не объехал почти всю Европу. Не то было в прежние времена, когда железные дороги еще не существовали, а русское правительство, особенно с 1848 года, делало всякие затруднения подданному, дерзающему преступить священные пределы отечества… Но с новым царствованием и с заключением мира ‹после Крымской войны› все препятствия разом исчезли. Двери отворились настежь, и вся Россия ринулась за границу. Я последовал общему течению. Это был целый новый мир, который открывался передо мною, мир, полный прелести и поэзии, представлявший осуществление всех моих идеалов. Чудеса природы и искусства, образованный быт стран, далеко опередивших нас на пути просвещения, наука и свобода, люди и вещи – все это я жаждал видеть своими глазами: я хотел насытиться новыми, свежими впечатлениями, представляющими человеческую жизнь в ее высшем цвете».
В мае 1858 г., через Варшаву и Вену, Чичерин отправился в Италию, где в Турине (столице Сардинского королевства) в русском посольстве работал его брат Василий. Уже небольшое путешествие на корабле от Триеста в Венецию привело Чичерина в восторг:
«Проведя всю свою жизнь в убогой русской степи, я никогда не видел ни моря, ни скал. Здесь то и другое явилось мне в неведомом дотоле величии».
После Турина были Ницца, озера Северной Италии, Швейцария, путешествие по Рейну, Лондон (где Чичерин посетил А. И. Герцена), Париж, снова Ницца. Чичерин потом вспоминал:
«Проживши здесь (в Ницце) около месяца, мы с братом Сергеем поехали прямо в Рим, который был предметом самых пламенных моих стремлений. Я столько о нем наслышался, что ожидал обрести там все, что может наполнить душу человека и вознести его в идеальные области искусства и поэзии. Действительность превзошла все мои ожидания. Я увидел здесь воочию всю историю человечества, и древность, и средние века, и новый мир, как бы слитые воедино и представленные в живых образах и в чудной гармонии. Прежде всего, я, разумеется, побежал на Форум. Я ступал по почве, где волновались свободные граждане Рима, с их консулами и трибунами, где ратовали Сципионы и Гракхи, Цицерон и Цезарь. Передо мною лежал священный путь, по которому двигались триумфаторы, Фабиции, Фабии, Цинцинаты. Я стоял на Капитолии, в центре римского могущества и славы. Тут заседал римский сенат, величайшее политическое собрание в истории, который в течение многих веков наполнялся славнейшими именами, руководитель политики, покорившей целый мир. Я видел Тарпейскую скалу, с которой сброшен был Манлий. Весь республиканский мир, с его суровыми доблестями, с его железною энергиею и все возрастающим величием, основанным на любви к свободе и на беспредельной преданности отечеству, восставал из пепла предо мною. Все мои классические воспоминания, мечты свободы и славы, целым роем воскресали в моей душе».
