В известной биографии Тургенева, написанной в Париже в 1929–1931 гг., писатель Борис Константинович Зайцев – сам хороший знаток Италии и Рима – писал:
«В этот первый итальянский приезд ничего у Тургенева не было на душе, кроме молодости и порыва все взять, не упустить, узнать. И он зажил милой, светлой жизнью итальянского паломника. Ему нашелся превосходный сотоварищ, друг и вождь – Станкевич. К Риму идет тонкий изящный профиль Станкевича, с длинными, набок заложенными кудрями, с огромным поперечным галстуком, благообразным рединготом… Тургенев со Станкевичем много выходили, много высмотрели… „Царский сын, не знавший о своем происхождении“ (так называл друга впоследствии Тургенев), доблестно водил его по Колизеям, Ватиканам, катакомбам. Воспитание Тургенева продолжалось. Италия помогла царскому сыну отшлифовать другого юного принца, престолонаследника русской литературы. Именно в Италии, на пейзаже Лациума, вблизи „Афинской школы“ и „Парнаса“ Рафаэля, овладевал Тургеневым дух Станкевича – дух поэзии и правды. Прелестно, что и самую Италию увидал, узнал и полюбил он в юности. Светлый ее след остался навсегда в этом патриции».
24 апреля 1840 г. Тургенев покинул Рим и вместе с А. П. Ефремовым уехал в Неаполь, откуда вскоре через Ливорно, Пизу и Геную отправился в Швейцарию и далее в Германию.
Снова посетить Италию И. С. Тургенев намеревался зимой 1856/57 г., которая во Франции, где тогда жил писатель, была необычно суровой. Однако в конце концов он так и не принял приглашения Николая Алексеевича Некрасова, жившего тогда в Риме. Весь 1857 год Тургенев находился в состоянии крайней депрессии – сложные отношения с французской певицей Полиной Виардо и застарелые болезни усугубляли творческий кризис. Тургенев писал тогда П. В. Анненкову из Парижа:
«Вернется ли ко мне охота писать и вера в свое уменье – не знаю; но теперь я чувствую себя лопнувшим, как те белые грибы с зеленой начинкой, на которые то и дело наступаешь во время прогулки у нас в России. Слышится звук: пшшт… И остается несколько вони в воздухе – вот и все…»
Примерно тогда же Тургенев писал из Парижа В. П. Боткину:
«Третьего дня я не сжег (потому что боялся впасть в подражание Гоголю), но изорвал и бросил в water-closet все мои начинания, планы и т. д. Все это вздор. Таланта с особенной физиономией и целостностью у меня нет – были поэтические струнки, да они прозвучали и отзвучали – повторяться не хочется – в отставку! Это не вспышка досады… это выражение или плод медленно созревших убеждений».
Наконец, осенью 1857 г. Тургенев решается ехать в Рим вместе с В. Боткиным. О причинах этого он, еще будучи во Франции, писал друзьям:
«Я с Боткиным еду в Рим, где проживу зиму и только на весну вернусь на родину. Причины, побудившие меня к такой внезапной перемене моих намерений, следующие: 1) соблазнительная мысль провести зиму в Италии, а именно в Риме, прежде чем стукнуло мне 40 лет и я превратился в гриб; 2) надежда, почти несомненная, хорошенько поработать. В Риме нельзя не работать – и часто работа бывает удачна; 3) боязнь возвратиться в Петербург прямо к зиме; 4) наконец, представившийся случай делать это путешествие вдвоем с Боткиным» (Письмо Е. Колбасину); «Что же касается до моего внезапного путешествия в Рим, то, поразмыслив хорошенько дело, Вы, я надеюсь, убедитесь сами, что для меня, после всех моих треволнений и мук душевных, после ужасной зимы в Париже тихая, исполненная спокойной работы зима в Риме, среди этой величественной и умирающей обстановки, просто душеспасительна» (Письмо П. Анненкову).
Более подробно о причинах и обстоятельствах своей новой поездки в Рим Тургенев написал уже из Рима графине Е. Е. Ламберт:
«….Вместо Петербурга я попал в Рим – и раньше мая месяца в Россию не приеду. Отчасти это сделалось случайно: один мой хороший приятель отправлялся в Рим и пригласил меня с собою; но была также и причина, почему я так скоро согласился. В последнее время я вследствие различных обстоятельств ничего не делал и не мог делать; я почувствовал желание приняться за работу – а в Петербурге это было бы невозможно; меня бы там окружили приятели, которых бы я увидал с истинной радостью, но которые помешали бы мне (да я сам бы себе помешал) уединиться; а без уединения нет работы… Если я и в Риме ничего не сделаю – останется только рукой махнуть. В человеческой жизни есть мгновенья перелома, мгновенья, в которые прошедшее умирает и зарождается нечто новое. Горе тому, кто не умеет их чувствовать и либо упорно придерживается мертвого прошедшего, либо до времени хочет вызвать к жизни то, что еще не созрело. Часто я погрешал то нетерпеньем, то упрямством; хотелось бы мне теперь быть поумнее. Мне скоро сорок лет; не только первая и вторая, третья молодость прошла, и пора мне сделаться если не дельным человеком, то по крайней мере человеком, знающим, куда он идет и чего хочет достигнуть. Я ничем не могу быть, как только литератором, – но я до сих пор был больше дилетантом. Этого вперед не будет».
17 октября 1857 г. Тургенев выехал с Боткиным из Парижа и через Марсель, Ниццу, Геную 30 октября приехал в Рим, где остановился в «Albergo Inghilterra» («Hôtel d'Angleterre») на Via Bocca di Leone, № 14. В этом знаменитом, существующем и сегодня отеле, расположенном в старом палаццо, построенном по проекту архитектора Антонио Сарти, останавливались лорд Байрон, Шелли, Джон Китс, Генрик Сенкевич, Ференц Лист, Анатоль Франс, Эрнест Хемингуэй, Феликс Мендельсон, Марк Твен, Ханс Христиан Андерсен, а также некоторые коронованные особы.
О новых римских впечатлениях Тургенев пишет Е. Ламберт:
«Пока я наслаждаюсь Римом и его прекрасными окрестностями. Погода стоит чудесная; почти не веришь глазам, встречая в ноябре месяце только что распустившиеся розы. Но не столько поражают меня эти необыкновенности, как вообще весь характер здешней природы. Такая ясная, кроткая и возвышенная красота разлита всюду!»
Более всего нравились Тургеневу поездки по римским виллам (Villa Pamfili, Villa Madama и др.), которые он затем ярко описывал в письмах Анненкову.
О вилле Памфили: «Третьего дня мы с Боткиным провели удивительный день в Villa Pamfili. Природа здешняя очаровательно величава – и нежна, и женственна в то же время. Я влюблен в вечнозеленые дубы, зончатые пинии и отдаленные бледно-голубые горы».
О вилле Мадама: «Мы много разъезжаем с Боткиным. Вчера, например, забрались мы в Villa Madama – полуразрушенное и заброшенное строение, выведенное по рисункам Рафаэля. Что за прелесть эта вилла – описать невозможно: удивительный вид на Рим, и vestibule такой изящный, богатый, сияющий весь бессмертной Рафаэлевской прелестью, что хочется на колени стать. Через несколько лет все рухнет – иные стены едва держатся; но под этим небом самое запустение носит печаль изящества и грации; здесь понимаешь смысл стиха: „Печаль моя светла“ – одинокий, звучно журчавший фонтан чуть не до слез меня тронул. Душа возвышается от таких созерцаний – и чище, и нежнее звучат в ней художественные струны».
Вместе с тем же В. Боткиным Тургенев совершает и более дальние путешествия – в Альбано и Фраскати; в конце зимы на несколько дней едет в Неаполь.
Несмотря на обычную крайнюю разборчивость в отношениях («из 50 заграничных русских лучше не знакомиться с 49-ю», – часто повторял он), Тургенев в эту зиму заводит много новых знакомств в Риме. Чаще всего он посещает дом великой княгини Елены Павловны («она женщина умная, очень любопытствующая и умеющая расспрашивать и не стеснять; на конце каждого ее слова сидит как бы штопор – и она все пробки из вас таскает: оно лестно, но под конец немного утомительно»). Бывает Тургенев и в римских домах русских князей Владимира Черкасского и Дмитрия Оболенского. В этот свой приезд в Рим Тургенев знакомится с живописцем Александром Андреевичем Ивановым («замечательный человек; оригинальный, умный, правдивый и мыслящий»), к тому времени закончившим в Риме грандиозное полотно «Явление Христа народу» («по глубине мысли, по силе выражения, по правде и честной строгости исполнения вещь первоклассная»). Менее ценит Тургенев других своих знакомых из числа русских художников – Худякова («талант есть, но сам он необразован, завистлив и надут»), Сорокина («приятный как человек; таланта у него, к сожалению, нет») и т. д.
