Аксинья сперва посмотрела на меня, потом на полные ясли.

— Так корм перед носом.

— Вижу.

— И все равно воздух?

Она спросила с таким искренним недоумением, что я рассмеялся.

— Привык уже. Сыт он вполне.

Мы подошли ближе. На верхних резцах кромка была заметно стерта. Край перегородки мерин тоже порядком изгрыз: оставил борозды, а местами зубами отполировал дерево до гладкости.

Аксинья провела ногтем по одной выемке.

— Давно так?

— Судя по зубам, давно.

— А отчего?

— Бывает, конь подолгу в стойле стоит, от скуки и начинает. Еще у тех бывает, кому овса много дают. А потом отучить трудно.

Я позвал конюха, который присматривал за гостевым рядом. Он только махнул рукой.

— Этот серый с утра до ночи доску портит. Хозяин на другом ездит, а этого оставляет. Вчера вовсе не выводили.

— Овса сколько получает?

Конюх назвал меру. Для лошади, которая почти весь день стояла в стойле, давали щедро.

Я попросил передать хозяину, чтобы мерина чаще выводили. Овса ему стоило убавить: пусть дольше жует сено, получать зерно просто за красивые глаза незачем. Сам распоряжаться чужим конем я права не имел.

Конюха волновало другое.

— Край железом обить можно? А то он мне перегородку до весны съест.

— Обей, если хозяин заплатит. Только привычку этим не уберешь, найдет другой край.

Аксинья все еще смотрела на серого. Тот снова взялся за дерево и шумно втянул воздух.

— Чудной, — сказала она. — Стоит сытый и воздух жрет.

— Вот уж кому голод точно не грозит.

Она улыбнулась, но продолжать шутку не стала. Через несколько секунд снова вернулась к тому, зачем пришла.

— Про рыжую я поняла.

Перед уходом Аксинья еще раз оглянулась на серого мерина.

— Елена Ивановна такого сроду не видывала.

— Расскажешь — не сразу поверит.

— Сам покажешь, если спросит.

— Еще чего. Мне и кобыл хватает.

Она хохотнула и ушла, заставляя мои глаза пялится на ее походку.

Я нехотя вернулся к худой кобыле. Конюх как раз принес очередную небольшую охапку, причем стебли помягче выбрал уже сам. Под яслями лежало совсем немного мокрого сена.

Он показал туда носком сапога.

— Нынче и выгребать почти нечего.

Вот и отлично.

С вороным я решил сперва посмотреть обычное седлание от начала до конца. Про старую рану под седлом я уже знал, про покусанного паренька тоже. Теперь хотелось разобраться, когда и почему спокойный конь бросается на людей.

Ларион позвал Степана, одного из тех, кто обычно за ним ходил. С щеткой мужик вошел в стойло охотно, только правое плечо держал подальше от лошадиной морды.

Вороной обнюхал его рукав и остался стоять. Степан почистил ему шею и бока, затем прошелся щеткой по спине. Возле старой травмы конь дернул кожей, но стерпел. Потом Степан принес потник, положил на спину. Вороной оглянулся и на несколько секунд прижал уши. Вскоре опять потянулся к сену.

— Теперь седло, — сказал я.

Степан остановился.

— Его сам нести не стану. Я ему уже кафтан давал рвать, хватит.

Ларион нахмурился.

— Кто тогда седлать будет?

— Мне плечо дороже. Пусть Митька несет, он проворнее.

У мужика были все основания бояться. Я взял повод сам, а Степану все-таки пришлось сходить за седлом.

Он появился в проходе, и вороной сразу поднял голову. До стойла оставалось несколько шагов, а конь смотрел на седло и на руки человека.

— Тут постой, — сказал я.

Степан остановился с явным облегчением.

Через полминуты он унес седло и вернулся с одной щеткой. Вороной снова позволил подойти к плечу. Степан провел рукой по шее, постоял рядом. Тогда я попросил еще раз принести седло.

Конь встретил его точно так же.

— Видишь? — сказал Степан Лариону. — Еще подойти не успел, а он уже зубы готовит.

— Два года одним седлаем, — ответил тот. — Знает.

Я попросил положить седло на лавку и послал за седельником. Пока его ждали, еще раз прошел пальцами по спине вороного. Ниже холки под кожей было старое уплотнение. На легкое прикосновение конь почти не реагировал, при более сильном давлении сразу напряг спину и повел голову ко мне.

Седельник пришел быстро. Перевернул седло и продавил набивку пальцами. Левую сторону он прощупал еще раз.

— Здесь сбилось.

Он дал потрогать мне. Под кожей набивка была плотной, с неровным валиком. Когда седло положили на спину и слегка прижали сверху, этим валиком давили как раз возле старой травмы.

Ларион провел ладонью под краем.

— Исправишь?

— Разбирать надо. Сделаю.

— А нынче на чем его седлать?

Седельник велел принести еще два седла с похожих по сложению коней. Первое пригнали хуже прежнего. Второе удалось положить ровнее, и возле старого болезненного места я свободнее просунул под него ладонь.

Ларион оглядел вороного.

— Выходит, седлом его доводили?

— Похоже. Спину когда-то набили, потом опять стали давить рядом. После нескольких таких поездок он мог запомнить, что дальше будет больно.

Степан потер целый рукав кафтана там, куда прежде целился конь.

— Заранее теперь кусает.

Вот именно. Лошадь довольно быстро запоминает порядок неприятных событий. Если после одного и того же движения человека всякий раз становится больно, ждать самой боли ей никакой выгоды. Один пациент у меня когда-то начинал драться уже при виде ветеринарного чемодана. До укола оставалось еще минут десять, зато жеребец уже «накрутил» себя. Вороной точно так же реагировал на седло.

— Старое убираем, — сказал я. — Сегодня попробуем другое.

Степан сразу спросил:

— А если опять кинется?

— Не боись, начнет сильно сердиться — постоим. Успокоится — продолжим. По морде за укусы тоже пока не бей.

Последнее Степану не понравилось.

— А он поймет, что кусаться можно.

— Ты его бьешь, а он все равно кусается. Давай попробуем иначе.

Вмешался Ларион:

— Делай, как Сухой говорит. Только руку зря не суй.

Степан взял потник. Вороной позволил положить его с первого раза. Когда человек подошел с новым седлом, конь снова напряг шею, прижал уши. Степан остановился возле плеча. Никто его не торопил. Через некоторое время вороной перестал тянуть голову к рукаву.

Степан осторожно положил седло на спину и тут же снял.

— И все? — спросил он.

— Пока все.

Он явно ожидал чего-нибудь более впечатляющего. Я тоже с удовольствием отучил бы коня от двухлетней привычки за четверть часа. Заодно можно было бы потрогать царевича по голове и вылечить ему болячки. Раз уж чудеса пошли, чего мелочиться.

Через час снова подошли. На этот раз вороной оглянулся и прижал уши. Степан успел положить седло прежде, чем конь к нему потянулся. Сразу снимать не стали. Постояли немного, потом закончили.

Наутро повторили. Потник вороной принял. Новое седло Степан положил с первого раза. Когда подвел подпругу к животу, конь напрягся и повернул голову. Мужик испуганно отдернул руку.

— Сейчас схватит.

— Погоди.

Мы дали вороному постоять. Тот переступил задней ногой и еще раз оглянулся. Потом потянулся к сену.

— Теперь подтяни слегка.

Степан сделал требуемое. Вороной прижал уши, благо к рукаву не потянулся. Через несколько мгновений Степан сам погладил его по шее.

— Ишь ты…

Больше в тот день мы ничего не добавляли.

На третье утро Степан пришел раньше меня. Когда я вошел в конюшню, он приготовил новое седло возле стойла, а старое отложил для седельника.

— Сам будешь? — спросил я.

— Затем и пришел.

Теперь он иначе держался возле вороного. По-прежнему осторожничал, зато плечо не прятал при каждом повороте лошадиной головы.

Степан положил потник, затем седло. Подпругу подтянул в два приема. Вороной повернул голову и коснулся губами рукава, после чего опять посмотрел вперед.

Степан еще несколько секунд ждал укуса, но конь больше к нему не тянулся.

— Проведи по двору, — сказал я.