— Три дня потерплю, — сказал он.

По тону выходило, что терпеть придется главным образом меня. Что ж, взаимно.

После расчистки гнедого вывели во двор. Кузнец закончил с подковой и отпустил ногу. Я несколько раз провел мерина возле амбара, чтобы запомнить его походку перед работой. Дальше мучить старика осмотрами смысла не было.

На первый день я велел запрячь небольшую тележку и положить один мешок. Ларион тут же предложил второй: по его мнению, гнедой легко потянет и три. Я попросил оставить один до утра, сила коня меня как раз меньше интересовала.

Микита пошел рядом с мерином. Перед отправкой я показал ему, на что смотреть по возвращении: насколько короче становится шаг слева и как конь разворачивается на больной ноге. Парень выслушал, потом спросил, надо ли еще рукой проверять сустав.

— Сегодня хватит походки. Если полезешь щупать все подряд каждый раз, скоро сам уже не поймешь, что именно изменилось.

Через некоторое время они вернулись. Гнедой вспотел под упряжью совсем немного и вскоре отдышался. Левую ставил осторожно, но после короткой дороги заметно хуже идти не стал. На этом его работу закончили, хотя Ларион еще раз поглядел в сторону амбара, где лежали остальные мешки.

На следующее утро Микита встретил меня возле стойла.

— Сам вышел. Идет вроде как вчера.

Мы провели гнедого по тому же месту. Парень следил за левой передней, особенно на развороте. После второго круга сказал, что шаг примерно такой же.

Ларион подошел чуть позже. Тоже посмотрел и распорядился добавить второй мешок. На этот раз я согласился. Гнедой сделал одну ходку утром и еще одну ближе к вечеру. После второй начал снова с осторожностью ставить копыто, поэтому его оставили в покое.

Утром третьего дня мерин снова сам вышел. Микита радовался.

— Значит, два мешка ему годятся.

— Если через неделю начнет сдавать, придется уменьшать.

Парень посмотрел на меня с легким разочарованием. Ему хотелось простого ответа: вот столько можно, вот столько нельзя.

Зато Микита уже понимал, зачем мы осматриваем коня утром после нагрузки. Еще несколько таких случаев, и он станет проделывать это сам.

Я вспомнил государеву грамоту и усмехнулся. Отлично идем, Арс. Еще немного хорошего преподавания, и Богдан Яковлевич сможет торжественно поздравить тебя с появлением человека, который обходится без Сухого.

В следующий раз Ларион сам велел оставить тот же груз. Обычно стоило коню пойти получше, как сверху добавляли еще мешок: раз тянет два, потянет и три. Теперь старший конюх решил проверить мою методу.

Гнедой дважды сходил с маленькой тележкой от амбара. После второй поездки Ларион попросил Микиту провести его для осмотра. Мерин слегка прихрамывал, особенно на повороте, но шел гораздо увереннее, чем в то утро, когда почти отказывался опираться на ногу.

— Бережет, — сказал Ларион. — Только меньше.

— Утром еще посмотри.

— Посмотрю.

Когда я пришел на следующий день, Ларион уже вывел мерина. Гнедой прошел по двору, привычно щадя левую переднюю, зато за три дня работы заметно хуже ходить не стал. Старший конюх проводил его взглядом, потом посмотрел на маленькую тележку.

— Эту за ним оставлю. Пусть от амбара возит да воду по двору подвозит. В большую больше ставить не станем.

Я согласился, тут и добавлять было нечего.

Ларион окликнул двух конюхов и повторил распоряжение уже для них: гнедого в тяжелую двуколку не ставить и под дальний воз не брать. Для короткой работы велел пользоваться малой тележкой. После этого ушел заниматься остальными лошадьми, а старый мерин остался жевать сено у стены.

Лечить худую кобылу я не спешил. Ларион говорил, что корм берет охотно, зимой сдает, к весне какправило торчат одни ребра. Летом понемногу отъедается. Терех смотрел ее прежде, явной хвори не нашел. Поэтому на утренней кормежке я просто остался возле стойла и велел задавать все как обычно.

Овес она съела быстро. Подобрала губами последние зерна из углов, еще пошарила по дну яслей и только потом взялась за сено. Стало интересно. Кобыла набирала длинные стебли полной пастью и долго работала челюстями. Спустя несколько минут она выронила часть обслюнявленного сена. Снова потянулась к охапке и стала жевать. Вскоре под мордой у нее лежало несколько влажных свалявшихся комков.

— У нее всегда такое бывает, — сказал конюх. — Особливо коли сено жесткое.

— А мягкое?

— Мягкое лучше берет. Только какое привезут, такое и даем.

Я поднял один из комков. Вот тебе и «ест исправно». Меру ей действительно задавали полную, только сколько из этой меры кобыла проглатывала, никто не считал.

Терех пришел позже. Я показал ему остатки.

— Зубами мучается.

Он уже осматривал кобылу раньше и помнил, что задние зубы у нее сильно стерты. В рот глубоко мы лезть не стали: она крутила головой и давала трогать себя ровно до той поры, пока ей самой это нравилось. По передним зубам тоже можно было судить о возрасте. Да и мокрых жвачек под яслями для начала хватало.

— Когда сено мягкое было, лучше ела? — спросил я.

— Лучше, — ответил Терех. — Я и говорил давать ей помягче. Да токмо ради одной кобылы никто стог не держит.

Вот и вся тайна. Никто вокруг не был слепым идиотом, ожидавшим человека из будущего. Терех знал про зубы, а конюх каждое утро выгребал пережеванное сено. Ларион тоже прекрасно знал, до чего она отощала. Но пока кобыла стояла на ногах, всерьез ею никто не занимался.

Мы с Ларионом договорились два дня выбирать ей из нынешнего запаса более мягкие охапки. Отдельного стога ради нее никто не трогал: в одной и той же укладке попадались стебли и потоньше, и погрубее. Конюх стал давать меньше за один раз, зато чаще, а остатки до моего прихода оставлял возле яслей.

— Работы ему прибавил, — сказал Ларион.

Конюх как раз перебирал охапку.

— Зато утром меньше выгребать будет.

— Еще посмотрим.

Это как раз устраивало и меня.

На следующий день мокрых комков оказалось почти вдвое меньше. Кобыла охотнее доедала мягкую часть и меньше шарила мордой по яслям в поисках того, что еще могла нормально прожевать. Ребра, разумеется, торчали по-прежнему. За сутки старую кобылу не откормишь, сколько вокруг нее ни ходи с умным видом.

Ближе к обеду в конюшню пришла Аксинья. С ней была одна из женщин Елены Ивановны; та сразу отправилась искать конюха, а Аксинья задержалась возле меня.

— Госпожа про рыжую спрашивает. Живот больше не прихватывало.

Ой, кажется мне нагло врут, вон как разглядывает. Неужели ради меня заглянула? Я ответил как полагалось по уходу за жеребой. Она повторила мои слова, чтобы запомнить, и посмотрела на худую кобылу.

— Эту тоже взялся вытягивать?

— Пока пытаюсь понять, в куда у нее корм девается.

Аксинья заглянула в ясли.

— В живот, куда еще.

Я показал ей влажный комок у борта.

— Часть она вот сюда выплевывает, прожевать не может.

Она взяла сено двумя пальцами, рассмотрела.

— Зубы?

О, а она соображает.

— Похоже. Терех давно говорил, что стерлись. Теперь корм подбираем такой, с каким справится.

Аксинья еще что-то хотела спросить, но в соседнем ряду конь издал короткий хрипловатый звук, похожий на всхлип. Через несколько мгновений он всхлипнул снова.

Она обернулась первой.

— Это кто там?

Мы подошли к гостевому стойлу. Серый мерин, которого я до того видел только мельком, стоял боком к проходу. Лошадь хорошая, крепкая. Шерсть чистая, сена полно. Мерин уперся верхними резцами в край деревянной перегородки и вытянул шею. Напряг мышцы под горлом, оттянулся назад и снова всхлипнул.

Это была прикуска. В моем прошлом еще часто говорили «криббинг».

Аксинья остановилась у прохода.

— Подавился?

— Нет. Погляди еще.

Мерин отпустил дерево и немного пожевал пустым ртом. Затем снова вцепился резцами в тот же край, напряг шею и коротко хрипнул.

— Воздух глотает, — сказал я.