Царевич усмехнулся.

— Ладно. Своих людей я тебе не дам. Монастырских не трогай без дозволения игумена. Если кто станет мешать просто из упрямства, скажешь мне. Пока вижу от твоей затеи пользу.

— Спасибо, государь царевич.

— Только помни: если начнешь гонять людей ради писанины, я первым велю все бросить.

Он еще раз посмотрел лист и вернул мне.

— Теперь иди к Евфимию. Его конями без него не распорядишься.

С игуменом вышло труднее.

Евфимий в своей келье выслушал меня, не перебивая. Потом подозвал келейника и велел принести одну из хозяйственных книг. Раскрыл ее на столе.

— Вот это ведут мои люди, — сказал он. — Здесь овес, сено, падеж, покупка коней, сбруя. Писцы и так заняты. Если ради твоей затеи им придется весь день бегать по конюшням, толку не будет.

Я привел свои доводы, объяснил, что бегать им не надо. Ранее мы уже говорили с ним по этому поводу, поэтому он все-таки согласился. Видать, прошлый разговор посадил в его уме зерна здравые.

Евфимий закрыл книгу.

— Тогда можно попробовать. Только запомни сразу: монастырское добро остается монастырским. Людей у меня много, коней тоже. Сегодня тебе кажется полезным одно, завтра другое, переделывать хозяйство под Сухого я не стану.

— Мне и нужно, чтобы люди сами справлялись. Я у каждого за спиной стоять не смогу.

Он чуть прищурился.

— Языкастый ты, Сухой, уболтал.

После этого Евфимий велел позвать старшего конюха.

Пришел Ларион, эдакий мужик лет пятидесяти, которого я уже встречал несколько раз. Работал он давно, говорил мало.

Игумен объяснил дело:

— Сухой хочет за несколькими конями присмотреть. Лечить будет сам, остальное через тебя. Ты по-прежнему распоряжаешься людьми и кормом. Какую коням работу давать, тоже решаешь ты. Что попросит менять, сперва тебе скажет.

Ларион выслушал и спросил меня:

— Коней каких хочешь?

— Обычных рабочих. Лучше молодых или средних лет. Чтобы каждый день были в деле.

Он покосился на меня.

— Хороших?

— А каких еще?

Ларион почесал бороду.

— Хороших я тебе портить не дам.

— Я их портить и не собираюсь.

— Ты собираешься проверять, как кормить и как водить. Еще записывать что-то будешь. Пока разберешься, кто отвечать будет, если конь сядет?

Я уже хотел сказать, что именно этого стараюсь избежать, потом понял: вопрос у него нормальный. Я собираюсь ставить опыт, а отвечать Лариону. Ему потом выбывшего коня заменить будет нечем.

— Тогда дай тех, за кого не страшно.

— Дам.

Евфимий посмотрел на него.

— Только совсем падаль не подсовывай.

Ларион ответил спокойно:

— А чего ему на добрых учиться? На добрых и так все ладно.

На том и разошлись.

Утром он ждал меня возле дальней конюшни. Я пришел с Микитой и листом для записей. Перо с чернилами келарь дал, сказал, что шкуру с меня спустит, если что-то дурное приключится с писчими принадлежностями. Суровый мужчина, однако.

Серый добежал до ворот. Я отправил его обратно, и щенок после раздумья пошел к кухне.

— Где твои кони? — спросил я.

— Там.

Ларион повел нас в дальний ряд.

В первом стойле стоял старый гнедой мерин. Он заметно берег левую переднюю, особенно когда Ларион вывел его на твердую землю. Суставы были утолщены, копыта отросли неровно. Я попросил провести его прямо, потом развернуть.

— Давно такой?

— Третий год хуже. Раньше телегу тянул, теперь по двору понемногу.

Я ощупал ноги, особенно внимательно проверил суставы. Потом осмотрел копыта. Уже после первого осмотра было ясно, что молодым он не станет. В лучшем случае можно понять, какая работа ему еще по силам и что уменьшит боль.

— Следующий, — сказал Ларион.

Во втором стойле стояла высокая гнедая кобыла. Сквозь шерсть можно было пересчитать ребра, круп впал, хотя сама она встретила нас бодро и сразу потянулась к руке.

— Эта ест плохо?

— Ест как все. После зимы каждый год тощая выходит. Летом набирает, к холодам опять сдает. Зубы смотрели, глистов гоняли.

Я заглянул ей в рот, потом провел рукой вдоль спины и боков. Причин могло быть много: зубы, паразиты, корм, хроническая болезнь, возраст. За неделю разобраться со всем этим вряд ли удастся.

Третий конь стоял отдельно. Вороной, лет восьми или девяти, крепкий. Грудь хорошая, ноги чистые. Пока мы держались у двери, он смотрел спокойно. Микита протянул руку к висящему рядом ремню. Конь тут же прижал уши и повернул голову к парню, затем щелкнул зубами.

Микита отдернулся.

— Вот этот здоровый вроде.

— Здоровый, — сказал Ларион. — Только седлать его никто не любит.

Я подошел сбоку и дал коню обнюхать руку. Потом осторожно провел ладонью по спине. Чуть ниже холки слева нащупал старое уплотнение.

— Спину сбивали?

— Года два назад. Долго заживало. С тех пор при седле кусается. Один раз паренька за плечо взял так, что потом шили.

Ларион вышел в проход и обвел рукой три стойла.

— Вот тебе кони. Старый ноги бережет, кобыла корм переводит. А вороного при работе сторонятся. На хороших я твои опыты ставить не дам. Сделаешь с этими хоть что-то толковое — тогда и про остальных поговорим.

Я посмотрел на старого мерина, потом на худую кобылу. Вороной снова следил за Микитой и косился на ремень у стены.

Да уж, дела-а…

Глава 25

— С него и начнем, — сказал я и показал на гнедого.

Ларион пожал плечами, он уже рассказал все, что считал нужным: мерин старый, ноги болят третий год, все хуже выдерживает тяжелую работу. Повторять осмотр с умным лицом я смысла не видел.

Я попросил Лариона вспомнить последние дни. Тот рассказал, что позавчера гнедой возил овес от амбара, до того таскал воду. Еще раньше на нем вывозили навоз. Под тяжелую телегу его редко ставили, поскольку после такой работы мерин сильно сдавал. День-другой постоит, расходится, и кто-нибудь снова решает, что старик пришел в себя и может потянуть побольше.

В своем времени я такие «выздоровления» видел регулярно. Корова с больным копытом сутки стоит в загоне, потом начинает ходить, и ее тут же гонят через весь двор. Вечером она опять ложится, заведующий разводит руками и жалуется на плохое лечение. В такие минуты хотелось выписывать покой и заведующему.

— После овса плохо шел? — спросил я.

— Почти не вставал на ногу, — ответил Ларион и добавил: — После воды так редко бывает. Там воз легче. С навозом всяко выходит, смотря сколько навалят.

Я попросил привести кузнеца. Тот пришел со своим инструментом и снял подкову. Вычистил подошву, недовольно цокнул языком. Копыто давно пора было расчистить: из-за отросшего рога зацеп стал слишком длинным, и мерину было труднее ступать больной ногой.

— Передержали, — сказал кузнец.

Ларион напомнил, что ковали осенью. Они немного поспорили о сроках, я не стал вмешиваться. Оба занимались этим дольше, чем я прожил в нынешнем теле. Когда кузнец спросил, сколько снимать, я попросил править постепенно, чтобы слишком резко не менять опору за один раз. Он еще раз посмотрел копыто и ответил, что собирался делать так же.

Меня это устроило. Я сюда пришел коня лечить, доказывать местным мастерам пока нечего.

Ларион дождался, пока кузнец принялся подгонять подкову, и вернулся к тому, ради чего вообще дал мне гнедого.

— Натирать чем будешь? У нас мазь осталась, Терех прежде велел греть да втирать.

— Пока не стану трогать. Хочу работу ему поменять и посмотреть, как пойдет.

Ларион нахмурился. Для него это звучало подозрительно близко к совету кормить старого коня и требовать с него меньше. Такой способ лечения хозяйственники не жалуют.

Пришлось объяснить на его языке. После одного тяжелого воза гнедой два дня стоял без работы. Значит, следовало попробовать меньший груз и посмотреть, сколько он увезет за те же три дня, если будет работать ежедневно.