Царевич провел ладонью по бороде.

— Хитрый ты стал, Сухой.

Я промолчал.

— Неделю тебе даю.

— На что?

— Письмо отцу пока не пошлю. За неделю покажешь, ради чего тебя еще держать здесь.

Недели было мало, но хоть что-то. У меня еще не до конца сформировалась идея, но думаю, я ее дотумкаю.

— Благодарю, государь царевич.

— Рано благодаришь. Коли увижу, что только срок тянешь…

Он позвал подьячего обратно, но писать письмо так и не велел.

Во дворе Микита учил младшего держаться возле задней ноги, чтобы конь при ударе не достал его копытом. Парень делал все правильно.

Утром я попросил монастырские книги и устроился за столом в маленькой комнате при келарской.

Проще всего было придержать знания при себе. Миките показать одно, второму парню другое. Самые важные мелочи оставлять для себя. Тогда при каждой хромоте или колике снова побегут за Сухим. При тяжелом жереблении — тем более.

На это мог рассчитывать только дурак.

Бельский приезжал смотреть, чему я учу людей. Если через месяц выяснится, что молодые умеют ровно столько же, сколько в первый день, объясняться придется мне. Государю достаточно решить, что Сухой свою волю ставит выше приказа…

Поэтому утром я сам отправил Микиту осматривать двух коней после дальней поездки, а потом проверил за ним. У одного он вовремя заметил небольшую припухлость над путовым суставом, у второго ничего дурного не нашел. Я поправил только то, как он держал ногу.

— Еще раз пройди обоих после обеда, — сказал я. — Если у первого припухлость станет больше, зови меня. Если такая же останется, утром посмотрим.

Микита довольно заулыбался. Несколько дней назад он стоял бы рядом и ждал, пока все сделаю сам.

Я его к самостоятельности и приучал, хотя сам мог поплатиться головой.

Вернувшись к книгам, я долго листал записи по монастырским конюшням. Просматривал записи о жеребятах. Потом остановился на двух записях, сделанных с разницей в несколько дней. После одного перехода сразу несколько обозных коней освободили от работы. В одной книге записали расход на лечение, в другой — выдачу свежих лошадей на замену.

Я поискал дальше.

После другого перехода тоже пришлось лечить нескольких коней со сбитыми спинами. На дороге овса для них закупили заметно больше обычного. Может, просто совпало. А может, подводы перегружали или на стоянке меняли корм. Могли и седлать кое-как. По самим записям этого уже было не понять.

Здесь моих коновальских умений было мало. Я отложил книгу и потер лоб.

В будущем-прошлом такие вещи казались естественными. В большом хозяйстве никто в здравом уме не ездил лично к каждой корове смотреть, почему упал удой. Сначала выясняли, чем кормили и как поили. Проверяли ветобработки, смену группы, работу дояров. Иногда причина находилась в той области к которой сама корова не имела никакого отношения.

Правда, одна история особенно запомнилась. В хозяйстве, где я когда-то работал, был заведующий, который держал у себя ключи едва ли не от каждого сарая. Хотел казаться незаменимым. Без него нельзя было получить даже мешок кормовой добавки: приходилось искать человека, звонить ему, а потом еще ждать, пока приедет. Однажды он слег с температурой на три дня, и половина фермы занялась поиском ключей вместо работы.

Тогда мы ругались. Сейчас я его очень хорошо понимал.

Аксинья открыла дверь и вошла со сложенным полотном в руках.

— Все еще считаешь? — удивилась она.

— Пытаюсь.

— Елена Ивановна про рыжую спрашивает. Конюх говорит, овес уже можно давать как прежде.

— Сегодня пусть даст чуть меньше прежней меры. Если к вечеру все спокойно, завтра вернет обычную.

Аксинья кивнула и уже собралась уходить, но задержалась возле раскрытых книг.

— Чего ты там высматриваешь все же?

Я подвинул одну ближе к себе.

— Думаю, как мне людей выучить и после этого самому в Слободу не поехать.

Она присела на край лавки.

— Так плохо учи.

— Тогда поеду еще раньше.

— Это почему?

— Государь велел перенимать все полезное. Если молодые рядом со мной так ничему и не научатся, то грош цена такому коневалу.

— А если хорошо научишь?

— Тоже поеду, только уже за хорошую работу.

Аксинья пожала плечами.

— Значит, дело у тебя дурное.

— Вот… вот и читаю.

Она посмотрела на строки, хотя разобрать их с ее стороны было трудно.

— И что насчитал?

— Пока я сам каждое копыто смотрю, меня легко заменить тремя такими, как Микита. Они будут ходить по стойлам вместо меня.

Аксинья немного подумала.

— А чего самому по стойлам ходить, когда их много?

Я повернулся к ней.

— А как иначе?

— У госпожи пять сундуков с одеждой. Думаешь, я сама каждый раз крышку поднимаю, когда девке полотно понадобилось?

— Наверное, нет.

— Конечно нет. Иначе возле сундуков весь день просидишь. Одна выдает, другая приносит назад. Я вечером спрашиваю, сколько взяли и что осталось. Если полотно взяли, а рубах нет, тогда уже разбираюсь.

Она говорила про свое обычное хозяйство.

— А если та, что выдает, ошибется?

— Для того и счет держим. Сегодня ошиблась — завтра найдем. Хуже, когда никто толком не знает, что было и куда делось.

Я несколько секунд смотрел на нее.

— У тебя человек при сундуках может сам ничего не шить?

Аксинья нахмурилась.

— А зачем ему шить? Для шитья женщины есть.

— Зато он знает, кому сколько полотна выдали.

— Так ему за тем и велено смотреть.

Интересно, чего я сам не додумался. Дремучее средневековье? Куда уж там.

Микита мог сам заметить хромоту, другой парень — что конь бросил корм. Тереховы люди присмотрят за молодняком. Мне тогда и правда незачем бегать по каждой конюшне. Если все будут докладывать мне, я смогу сравнивать, где кони чаще травмируются и после какой дороги. Что им дают из корма и кто за ними ходит.

Я невольно улыбнулся.

— Аксинья, ты сейчас мне очень помогла.

— Чем? Я про сундуки сказала.

— Так мне о том же и надо было подумать.

Она подозрительно прищурила глазки, поднялась и разгладила ладонью край полотна. Уже у двери задержалась.

— Раз уж о Слободе заговорили… я рада буду, коли тебя туда отправят.

О как. Неожиданно.

— Спасибо.

— Только ты себе лишнего не бери в голову. Я Елене Ивановне служу. Если когда-нибудь придется выбирать между тобой и госпожой, я за нее пойду. И за ребенка тоже.

Я повернулся к Аксинье.

— А за кого еще тебе идти?

Она ожидала, кажется, обиды.

— Просто чтобы потом не говорил, что не знал.

Аксинья несколько мгновений смотрела на меня, затем буркнула:

— Про овес я передам.

— Передай.

Она вышла.

Я снова открыл записи по обозу. Теперь сверял даты переходов с расходами корма. Считал лошадей, которых освобождали от работы. Через некоторое время записал на отдельном листе первый переход: сколько было коней и сколько из них потом захромало.

Потом нашел следующий похожий случай.

Через два дня я снова пошел к Ивану Ивановичу. На этот раз взял только один лист с пометками.

Царевич принял меня после обеда. Он сидел у окна и разбирал бумаги. Сперва только указал на свободную лавку.

— Ну, Сухой, рассказывай. Что успел придумать?

— Хочу проверить одну вещь на нескольких конях.

Иван поднял глаза.

— Лечить?

— Лечить тоже. Только если конь захромал, мало мазать ногу. Надо знать, где он ходил и какую работу ему давали.

Я положил перед ним лист. Там были выписаны несколько случаев из монастырских книг: после двух переходов часть обозных коней освободили от работы, отдельно записали расходы на корм и лечение.

— Вот эти вернулись с одной дороги. Несколько потом хромали. Здесь у других сбиты спины. Может, дорога дурная или грузили лишнего.

Иван повел пальцем вдоль строк.

— А чего ты от меня хочешь?

— Дай несколько коней. Таких, за которыми можно смотреть от работы до кормежки. Я сам распоряжаться людьми не стану. Пусть все остается как было. Мне надо только спрашивать, что с конем делали, и записывать, что потом вышло. Говорю, чтобы потом мне внимали, а не говорили, что лезу не в свое дело, дескать иди учи молодых, а к нам не лезь.