Мы вышли во двор.

Микита все еще занимался мерином. Кузнечный подмастерье уже прибивал новую подкову, а один из молодых конюхов держал ногу так, как ему показывали. Второй ждал рядом.

Серый поднялся мне навстречу. Я указал на прежнее место, и он после недолгого раздумья снова сел.

Бельский кивнул в его сторону.

— Пса взял?

— Пристал возле кухни. Лапу поранил, теперь живет у меня.

Не знаю почему, но он как-то странно хмыкнул, будто вспомнил что-то. Может, прозвище опричников — псы государевы.

Богдан Яковлевич подошел к мерину.

— Этих чему учишь?

Я ответил:

— Микита давно помогает. Молодых приучаю смотреть ноги после дороги, замечать сбитые спины. Еще слежу, чтобы вовремя докладывали, если конь бросает корм. Терех показывает свое. С кузнецами тоже разбираемся, когда дело в подкове, а когда само копыто болит.

— Они уже что-нибудь могут?

— Простое — да. Дальше посмотрим, у кого голова лучше соображает.

Бельский повернулся ко мне.

— Значит, ты уже исполняешь государев приказ, хоть грамоту только сегодня получил.

Я не сразу понял, к чему он ведет. Он кивнул на Микиту и двух молодых.

— Вот они, Сухой, твоя смерть.

Я решил, что Богдан Яковлевич издевается, только говорил он совершенно спокойно.

— Не понял.

— Как научишь их обходиться без тебя, поедешь обратно к государю.

— Ты меня нарочно пугаешь.

— Пугаю. Может, глупостей меньше сделаешь.

Он подошел ближе и заговорил тише:

— Только приказ настоящий. Велено перенять полезное и людей выучить. Будут они все уметь — скажут, что дело устроено. Тогда я сам посажу тебя под караул и повезу обратно, если к тому времени государь другого не прикажет.

— А если учить медленно?

По его взгляду ответ был понятен еще до слов.

— Тогда спросят, зачем тебя кормят и держат при конюшне.

Замечательно устроился.

Я повернулся к молодым.

Микита как раз попросил одного из парней ощупать мерину ногу. Тот осторожно проводил ладонью по сухожилиям, потом сравнивал с другой ногой. Стоял правильно, чтобы конь при рывке не наступил ему на ступню.

— Сухой! — позвал Микита. — Глянь, верно смотрит?

Я подошел.

Парень повторил все еще раз. Ошибся только в одном месте: слишком сильно сдавил пальцами. Я поправил ему руку и показал, как удобнее. Потом велел еще раз сравнить обе ноги.

Со второго раза он сделал правильно.

Наутро после приезда Бельского о государевой грамоте уже судачили по всем дворам. И это было странно. То Бельский комнату требует для приватного разговора, то трезвонит всем о грамоте. Или он хотел посмотреть на мою реакцию, чтобы никто не отвлекал? Странный он.

В трапезной старый конюх, который обычно занимал одно и то же место у теплой стены и отодвигался только ради игумена, вдруг потеснился сам.

— Садись, Сухой. Здесь теплее.

Я сел и посмотрел на него. Он тут же придвинул мне кусок хлеба.

— Ты чего это?

— Ешь. Чего добру пропадать.

— Так я пока тоже пропадать не собираюсь.

Старик отвел глаза и занялся своей миской.

К полудню я уже знал, что именно говорят обо мне люди. Иван Васильевич велел перенять все полезное у Сухого. Когда конское дело устроят, самого Сухого отправят обратно в Слободу под охраной. Последнюю часть так охотно пересказывали, что хотелось постучать болтунам по тыковке. Кто-то добавлял, что государь разгневан, кто-то уже слышал про какой-то суд. Один монастырский работник уверял другого, что Бельский привез приказ «доделать дело и везти на расправу». Откуда взялась расправа, никто объяснить не мог.

Микита с утра ходил непривычно тихий. Обычно он за час успевал спросить про хромоту, корм, подкову, прошлогоднего жеребца и еще что-нибудь, что попалось ему на глаза. Теперь только посматривал на меня.

Я терпел до тех пор, пока он в третий раз не взял из моих рук щетку раньше, чем я успел попросить.

— Микита, ты чего за мной хвостом ходишь?

Парень смутился.

— Так просто.

— Тогда просто отойди на два шага. Я и сам пока ложку до рта доношу.

Он постоял, потом все-таки выговорил:

— Богдан Яковлевич сказал, как научимся, тебя государю повезут.

— И?

— А что там будет?

Я поозирался и заговорщицки подозвал пальцем, тот наклонил голову, превратившись в слух. Я шепотом произнес:

— Если раньше меня узнаешь, обязательно расскажи.

Микита нахмурился, будто я отмахнулся от серьезного вопроса. Я и сам понимал, что вышло грубовато, только успокаивать его было нечем. О казни в грамоте не было ни слова, о милости тоже.

После разговора он ушел к мерину и принялся работать молча.

У ворот мне начали уступать дорогу. Один человек из монастырской челяди предложил сухие онучи, хотя вчера ругался, что я поставил ведро не туда.

За один день вокруг меня стало так много людей с выражением, которое я видел у хозяев тяжело больных собак моего века: еще надеются, а глазами уже прощаются.

Серый, к счастью, в государевых грамотах ничего не понимал. Он попытался стащить у меня ремень, за что получил по носу. После этого уселся рядом и начал чесать ухо задней лапой. Хоть кто-то вел себя нормально.

Ближе к полудню за мной пришел человек Ивана Ивановича.

— Государь царевич зовет.

Наверняка тоже про грамоту.

Иван ждал в небольшой горнице при своих покоях. Возле стола стоял подьячий, перед ним лежал чистый лист, рядом приготовили чернила. Сам царевич ходил от окна к двери и обратно.

Я поклонился.

— Государь царевич.

— Отец ответил на мою просьбу, которую я только отправил. Гонец еще не дошел, а ответ — тут. Богдан Яковлевич с гонцом разминулся совсем чуть.

Я промолчал. Иван остановился возле стола.

— Я еще раз напишу. Пусть оставит тебя при мне совсем.

Подьячий потянулся к перу.

Ох, плохо, не стоит так делать.

— Государь царевич, дозволь прежде слово сказать.

Иван повернулся ко мне.

— Говори уж.

Я посмотрел на подьячего. При нем продолжать не хотелось.

— Дозволь наедине?

Царевич неохотно его отпустил. Подьячий закрыл за собой дверь, и Иван снова прошелся по комнате.

— Говори. Только быстро.

— Письмо лучше не посылать.

Он резко остановился.

— Тебя отец велел вернуть под охраной, а ты мне советуешь молчать?

— Советую не спорить с государем из-за меня.

Иван нахмурился.

— Я с ним не собираюсь спорить. Я прошу оставить нужного мне человека.

— Ты уже просил, государь царевич. Государь ответил.

— И что с того? Он же не читал моего письма… Заранее все решил.

Приходилось подбирать слова. За разговоры с сыном про характер отца можно было поплатиться той самой шеей.

— Иван Васильевич решил раньше тебя. Если ты сразу напишешь еще раз, он может решить, что ты хочешь его переупрямить.

Иван тяжко вздохнул.

— Думаешь, отец нарочно велит прислать тебя раньше?

— Может. Хотя бы затем, чтобы при дворе никто не решил, что по настоянию сына государево слово можно изменить.

Царевич отвернулся к окну и напряг плечи.

— И что ты предлагаешь?

— Если начать прятать от людей то, что знаю, меня быстро раскусят. Если учить кое-как, выйдет еще хуже. Государь велел перенять полезное, значит, учить придется по совести. Зато вернуть меня велено после того, как дело будет устроено.

— Хочешь тянуть время?

— Хочу найти работу, которая сложнее и полезнее.

Иван усмехнулся.

— И долго ты так собираешься?

— Мне жить хочется, государь царевич. Буду искать, за что удержаться.

Он сел на край стола.

— И что же ты нашел?

Я не сразу ответил.

— Я полез в монастырские книги. Чую, там есть что придумать по коневальему делу. Надо разбираться.

Иван слушал, хотя все еще сердился.

— И каждый раз будешь находить себе новое дело?

— Если буду выдумывать пустое, ты сам меня остановишь. Я хочу, чтобы от работы был толк и государь видел, что рано заканчивать.