Ларион пошел следом за ними. Первый круг вороной прошел напряженно, на втором уже вытянул шею и зашагал свободнее. После возвращения Степан снял седло и осторожно провел ладонью возле старого уплотнения. Конь только дернул кожей.

— Теперь верхом можно, — решил Ларион.

— Дай ему еще день-другой. Пусть спокойно принимает седло и подпругу, потом сядем.

Ларион собирался возразить, но Степан опередил его:

— Пускай. Два года от зубов береглись, еще день потерпим.

Он повесил потник сушиться, потом вернулся к вороному и почесал его возле гривы. Конь вытянул шею, чтобы подставить место поудобнее.

Ларион посмотрел на седельника, который проходил мимо со старым седлом под мышкой.

— Пока не переделаешь, к этому коню его больше не неси.

Седельник унес седло в мастерскую, а Степан остался в стойле и еще раз провел рукой по целому рукаву кафтана.

На следующий день, после утренней кормежки Ларион пришел к вороному. Степан затягивал подпругу. Старший конюх постоял рядом, потом перевел взгляд на меня.

— С этими троими толк вышел, — сказал он. — Дальше пока погоди. Досмотрим еще несколько дней, чтоб хуже обратно не пошло.

Большего признания от него я и не ждал. Он отвечал за весь конский двор, мое самолюбие его мало заботило. С тремя лошадьми хлопот стало меньше, а он и рад.

Мы вышли в проход. У дальней двери конюх как раз тащил охапку сена. Я остановил его и растер между пальцами несколько стеблей.

— Это откуда?

Ларион уже шагнул дальше, потом вернулся.

— С какого воза?

Конюх назвал место, куда утром свалили новое сено.

— А косили где? — спросил я.

Ларион устало посмотрел на меня.

— Сухой, тебе теперь луга понадобились?

— Кобыла это жесткое опять наполовину под ноги выплюнет. Вчера ей выбирали мягче, и съела почти все. Хочу понять, можно ли ей такое постоянно давать.

— Я конскому двору сено заказываю. Дальше келарские люди дают, что есть в запасе. Хорошее отдельно для каждой старой клячи никто держать не станет, говорил же.

— Отдельно и не надо. Мне бы знать, с какого места привозят мягкое.

Он выдернул у меня стебель и сам пожевал кончик, как делали многие опытные конюхи.

— С нижних покосов иной раз мягче бывает. Только там год на год не приходится. Где раньше скосили, где позже. А иной год еще и дождем прибьет. Я принимаю уже то, что ко двору привезли.

— Кто принимает раньше тебя?

— При амбаре свои люди. С покосов приказчики гонят, старосты людей дают. Келарь запасами ведает. Что именно тебе нужно?

Ларион годами разбирался с этими людьми, когда привозили плохой корм или задерживали подвоз.

Я спросил про овес. Он показал рукой на амбар через двор.

— Оттуда выдаем. Монастырский везут со своих земель, часть покупают. Для государевых коней выбирают лучшее. Я получаю меру на двор и уже здесь слежу, кому сколько.

— А если овес сырой?

— Возвращаю. Было такое.

— А если испортился уже в амбаре?

— Тогда ругаюсь там. Только это уже их забота, пока мешок ко мне не пришел.

Я проводил взглядом конюха с сеном. На конском дворе Ларион сам распоряжался и за все отвечал. Чем будут кормить лошадей, решали еще до него, а с больной или голодной скотиной потом возиться ему.

— С подводными лошадьми так же? — спросил я.

— Еще хуже. Они приходят из сел со своими мужиками. Коли конь хромой, скажу старосте. Коли совсем плох, могу не поставить его под монастырскую работу. А почему такого прислали и чем его дома кормили, там разбираются сами.

Он помолчал и добавил:

— Тебе, Сухой, к Евфимию надо. Я своими конями ведаю, над чужими дворами власти у меня нет.

Я усмехнулся. Ларион просто отправил меня с вопросами к тому, кто мог их решить.

До игумена я добрался после обеда. При келье ждали еще двое: монах с книгой под мышкой и хозяйственный человек в теплом кафтане. Я сел у стены. У Евфимия разбирали обычные монастырские дела. В одном селе задержали подводы, где-то просили людей на починку крыши. Потом спорили из-за зерновой меры. Люди путались в объяснениях, ссылались на дорогу и дождь. Кто-то оправдывался чьими-то распоряжениями. Евфимий выслушивал их и задавал вопросы, прежде чем решить, что делать дальше.

Когда остальные вышли, он посмотрел на меня.

— Что, Ларион прислал?

— Сказал, дальше уже твоя власть.

Он хмыкнул.

— Чего ему не хватило?

Я объяснил про кобылу и сено. Потом добавил про старого мерина: больную ногу ему перегружали тяжелой телегой. С вороным — похожая история: рана давно зажила, а его все седлали так, что давили возле больного места.

Евфимий слушал и механически кивал.

— И теперь хочешь смотреть, что до конюшни доходит?

— Да. Пока хотя бы корм.

— Какой именно?

— Овес и сено. Сено кобыле уже помогло. С овсом хочу понять порядок: откуда берут и кто принимает. Потом посмотреть, где держат и как выдают Лариону.

Игумен подвинул к себе книгу, которую оставил прежний монах, и открыл на закладке.

— Ларион знает, сколько получил. Келарь — сколько лежит в запасе. А сколько собрали и отправили, надо в селах спрашивать. Там со старостами разбираться придется, потом с приказчиками да возчиками. Покупное зерно отдельно считают. Если полезешь во все сразу, людей от дела оторвешь больше, чем пользы получишь. Там и так писари не жалуют тебя, все больше и больше записывают — опять же из-за тебя, ведь ты просил об этом. А только пока нет.

Я уже приготовился услышать, что коновал полез туда, куда его никто не звал. Вместо этого Евфимий постучал пальцем по краю книги и позвал служку.

— Найди келаря. Скажи, завтра после утрени пусть пришлет человека с книгой, где овес на конский двор записан. И того, кто последнюю выдачу принимал, тоже позови.

Служка ушел.

— Начнешь с одного мешка, — сказал Евфимий. — Если после него еще захочется второго, тогда поговорим.

— Справедливо.

Я поднялся.

— Сухой.

Я обернулся.

— До утра в амбар сам не лезь. Там и без тебя хватает…

Я вздохнул. На этом мы и разошлись.

Глава 26

После утрени я честно отправился искать вчерашний мешок овса и почти сразу выяснил, что сам мешок искать бессмысленно.

У амбара меня ждали писец и двое хозяйственных людей. Один заведовал приемом зерна, второй пришел от келаря. Я попросил показать овес, который сегодня получит Ларион, и объяснить, откуда его привезли.

Амбарный мужик выслушал, потом спросил:

— Тебе зерно или мешок?

— Овес.

— Тогда чего про мешок спрашиваешь? Его вытряхнули — и обратно унесли. Сегодня в нем овес, завтра мука.

Я почесал висок.

Все верно. Человек XXI века явился в шестнадцатый и первым делом решил проследить, куда делась тара. Хорошо хоть номер партии искать на холстине не полез.

— Покажи тогда, откуда сегодня Лариону насыплют.

Благо, это местным понятно. В закромах лежал овес из последнего большого привоза и остаток прежнего. Писец быстро нашел, откуда привезли зерно. Тут же сверили, сколько подвод отправили из села и сколько приняли при монастыре. Человек от келаря знал имя приказчика, через которого собирали монастырскую долю, и старосту того села.

Пока они разбирались, я больше слушал. К амбару подходили люди с распоряжениями, спорили о мере. Одного возчика отправили разбираться с подводой, которая задержалась в дороге. Ларион пришел за своей выдачей, сунул ладонь в овес и растер несколько зерен. Сначала велел кормить вчерашним остатком.

Великой тайны тут не было.

Евфимий управлял хозяйством примерно так же, как Аксинья своими сундуками, только сундуков у него были сотни и многие стояли за десятки верст отсюда. За село отвечал один человек, за прием зерна — другой. При амбаре тоже был свой смотритель. Игумену самому бегать с мерой по дворам смысла не было.