— Сухой, мне велели привести тебя. Я привел. Хочешь — сам у двери скажи, что не пойдешь.

Раздражение у него выглядело настоящим. Человек промок, поднялся среди ночи, сбегал до монастыря, дождался, пока я возился с лошадью, и теперь хотел сдать поручение с рук.

Я пошел дальше. У крыльца служка меня оставил.

— Туда.

Он ушел прежде, чем я придумал следующий вопрос.

В сенях горел один светильник. Из соседней комнаты вышла женщина лет сорока, накинув поверх рубахи плотную одежду. Кажется, я видел ее среди челяди Елены еще в дороге.

Она посмотрела на мои мокрые сапоги и спросила:

— Про кобылу?

— Про нее.

— Проходи.

Больше она ничего не сказала.

И это как раз было страннее всех прежних объяснений.

Я ожидал, что меня оставят здесь, позовут кого-нибудь из женщин, я передам состояние лошади и уйду. Вместо этого женщина взяла светильник и пошла в глубину дома.

Пришлось идти за ней. Первую дверь мы прошли. Потом вторую.

Я начал считать, сколько шагов отделяет меня от выхода.

В доме было тепло. На лавке лежала сложенная женская одежда, возле стены стояли небольшие башмаки. Конюшенный запах остался далеко позади.

Тут даже самому тупому коновалу становилось понятно: меня ведут совсем не туда, где мужчина вроде Сухого должен слоняться ночью.

— Постой, — сказал я.

Женщина обернулась.

— Я здесь скажу. Передашь Елене Ивановне.

— Мне велено провести.

— Кем?

Она нахмурилась.

— Что ты пристал? Сказали.

Опять ни одного имени.

Я увидел в окне монастырские стены, кажется там была кавалькада всадников с факелами. Странно. Хотя, ночь, дождь, монастырь забит государевыми людьми. Мало ли кто ездит по делу.

Женщина уже дошла до следующей двери.

— Здесь.

Женщина открыла дверь. Я все еще мог развернуться.

Вместо этого переступил через порог. В горнице горели две свечи. На лавке у стены была разобрана постель.

Елена Ивановна повернулась ко мне.

Она явно только встала: волосы свободно лежали по плечам, поверх домашней сорочки была наскоро наброшена теплая одежда.

Я остановился.

Елена посмотрела мне в лицо, и глаза у нее расширились.

— Арсений?..

Глава 22

— Кобыла, — сказал я наконец. — Рыжая, жеребая. Животом мучилась. Сейчас отпустило немного. Меня после осмотра сюда привели, сказали, ты велела сама рассказать.

Елена Ивановна придержала у груди наспех наброшенную одежду. За несколько мгновений удивление сменилось настороженностью.

— Я никого за тобой не посылала.

— Служка пришел в монастырь. Лицо знакомое, возле вашего двора видел. Через караул провел, к конюшне отвел. Кобыла и вправду больна.

— А меня подняли потому, что ты будто бы просишь говорить со мной. Сказали, с жеребенком плохо и через людей передавать не хочешь.

Я почесал бороду, с каждым ее словом чувствуя себя все глупее. Еще несколько минут назад ночной вызов выглядел обычным хозяйственным переполохом. Даже лишняя просьба зайти к хозяйке находила объяснение: любимая кобыла, жеребенок, беременная женщина волнуется. Теперь выходило, что Елена ждала меня по моему зову, а я пришел по ее.

— Может, кто напутал, — произнес я, хотя сам уже понял что чушь какая-то. — Один сказал второму, второй третьему, к тебе дошло одно, ко мне другое.

— Что можно было так перепутать?

Хороший вопрос.

Я подошел было к двери. Проще всего сейчас найти служку и разобраться, кто кому что велел. В доме уже слышались шаги, только шли они с другой стороны, из глубины женских покоев.

Дверь распахнулась, и в горницу вошла Аксинья. В одной руке она держала небольшой кувшин, другой придерживала платок. Увидев меня, она остановилась так резко, что вода плеснула на пальцы.

— Ты здесь откуда?

— От кобылы.

Да, глупый ответ. А что я мог еще сказать. Правда же.

Аксинья перевела взгляд на Елену Ивановну. Та сказала:

— Я его не звала. Ему сказали, что звала. А мне — что он требует меня поднять.

Несколько секунд Аксинья молчала. Потом поставила кувшин на лавку.

— Меня тоже из дома вывели.

— Куда? На ночь глядя? — спросила Елена.

— За горячей водой. Прибежала девка, разбудила, сказала, ты велела принести из поварни, пока травницу будят. Я еще удивилась: вода у нас своя есть, в сенях котел стоит. Подумала, мало ли что тебе понадобилось.

Она посмотрела на кувшин, потом опять на меня.

— А травницу никто не будил, видать…

У меня в голове начали собираться неприятные совпадения.

Аксинья подошла к окну и осторожно отодвинула край занавеси.

— Свет у ворот.

Снаружи и я слышал лошадей. Несколько всадников въехали во внешний двор, караульные громче заговорили. Один голос перекрыл остальные, ему что-то ответили возле ворот.

На миг я подумал об Иване Ивановиче и тут же решил, что ему среди ночи под дождем больше заняться нечем, что ли.

— Кто там? — спросила Елена.

Аксинья продолжала смотреть через щель.

— Пока не вижу.

Она сказала это тихо, пальцы на занавеси побелели от напряжения. Через несколько мгновений во дворе окликнули кого-то из царевичевых людей.

Аксинья отпустила ткань.

— Госпожа, одеваться надо.

Елена нахмурилась.

— Я и так одета.

— К мужу так выйдешь?

Мне стало по-настоящему неуютно. Елена-то спросони, в одном исподнем. Даже не соображает, что перед мужчиной так. Да и я хорош, не отвернулся даже, все никак не привыкну, что тут другие нравы.

Елена тоже поняла. Она посмотрела сперва на себя, потом на меня.

Мне хватило этого движения.

Перед глазами сразу возник другой вечер. Елена в исподнем, Иван Васильевич с посохом. Я между ними. Потом кровь на лице царевича.

Второго такого опыта мне хватило бы до конца жизни.

— Елена Ивановна, — сказал я, — вопросов сейчас не задавай. Дозволь сделать по-моему, а потом разберемся.

Она схватила первое же попавшееся под рукой и прикрылась — это оказалась какая-то шаль.

— Что ты хочешь делать? — испуганно прошептала она.

— Для начала чтобы ты была одетой.

Аксинья уже открывала сундук.

— Вот это верно. Госпожа, сюда иди.

Елена сделала шаг и остановилась.

— А ты?

— А меня здесь вообще быть не должно.

Со двора донесся еще один голос. На этот раз ближе. Кто-то спрашивал про покои Елены Ивановны.

Я посмотрел на дверь. Выход через сени мне что-то разонравился. Если в дом действительно шел Иван Иванович, встретиться с ним нос к носу в спальне жены было отличным способом проверить, унаследовал ли он от отца рефлексы бития.

Елена, похоже, вспомнила тот же случай.

— Арсений, я сама ему скажу, что тебя сюда привели.

— Скажешь. Только сперва оденься.

— Я сказала, что объясню.

— Ага, я уже один раз понадеялся, что люди объясняются…

Она замолчала.

Я не собирался читать ей нравоучения. Просто слишком хорошо помнил короткий промежуток между первым взглядом Грозного и первым ударом. Ветеринар быстро учится дистанции. Когда жеребец прижимает уши и разворачивает круп, поздно рассуждать, хороший ли у него характер. Сначала уходишь из-под копыта, только потом выясняешь причины.

Аксинья достала платье поплотнее и помогла Елене просунуть руки в рукава.

— Быстрее, госпожа. Волосы потом уберу.

Елена подчинилась, хотя по лицу было видно, сколько вопросов она сейчас держит при себе.

Я осмотрел горницу. Одна дверь в сени, через которые меня привели. Окно выходило во двор с другой стороны дома. Первый этаж, до земли невысоко.

— Ты что задумал? — спросила Аксинья, проследив за моим взглядом.

— Вернусь к кобыле.

Она поняла сразу.

— Через окно?

— Через дверь нельзя.

Я подошел к окну и осторожно выглянул. Не получится, оно не открывается. Под стеной тянулась узкая полоса земли, дальше начинался огородный плетень. В стороне темнела хозяйственная постройка, за ней уже конюшня. Пробежать можно быстро.