— С чего вдруг мертвых считать начал?

— Хочу понять.

— Чего понимать? Старых в этом году два. Жеребенка одного по весне потеряли, другой от хвори ушел. Еще кобыла после жеребости тяжело легла, ту выходили.

— А записывает кто?

— Евфимий велит писать. Келарь знает, сколько овса вышло, сколько жеребят получили, сколько скота пало. Ему все надо знать.

Игумен нравился мне все больше и больше.

— Эти записи посмотреть можно?

— Мне-то почем знать? Спроси у него, коли даст.

Я усмехнулся. Если свести вместе то, что уже записывают, можно узнать немало. Где чаще теряют молодняк. После какой зимы падеж выше. Какие кобылы год за годом приносят крепких жеребят, а какие требуют больше ухода. Может, и по жеребцам что-то найдется, если отмечают происхождение приплода.

Тут понадобится грамотный человек. Потом еще кто-то, кто способен ходить по стойлам и замечать мелочи.

Я оглянулся на Микиту. Он как раз очищал копыто у соседнего мерина. Вчера рядом обязательно торчал бы Федька и совал голову под руку, чтобы лучше видеть.

Терех проследил за моим взглядом, однако промолчал.

— Молодых у вас много? — спросил я спустя немного времени.

— При конюшне?

— Кто учится.

— Когда как. Один год трое, другой один. Кто к лошади сердцем не лежит, долго тут не держится. А кто лежит, того еще надо научить, чтобы коня своей любовью не угробил.

Прозвучало знакомо. Если Иван действительно добьется своего, можно взять пару таких мальчишек. Одному показать, как каждый день смотреть аппетит, другого приучить проходить вдоль лошадей и искать сбитые спины, припухшие ноги, тяжелое дыхание. Через несколько месяцев они раньше меня будут замечать часть бед.

Потом таких станет больше.

И в какой-то момент Сухой окажется нужен уже не потому, что сам умеет вправить, промыть или распознать колику. Он будет нужен потому, что при нем несколько других людей тоже начнут работать лучше.

Вот такое Государь наверняка поймет. Иван Иванович тем более.

До вечера я еще успел посмотреть старую кобылу с опухшим суставом и мерина, которому натерли холку седлом. Терех попутно рассказал, откуда берут овес и кто отвечает за монастырские табуны летом. Я слушал внимательно обычного, потому что впервые примерял увиденное не к одному больному коню.

К вечеру в конюшне стало спокойнее. Коней напоили, в ясли разложили сено, конюхи принялись заканчивать дневную работу. Я вышел во двор, вдохнул прохладный воздух и поймал себя на том, что мысленно уже перебираю, с чего начал бы у царевича.

Сначала просто посмотреть его конюшню. Узнать людей, корм, лошадей, привычки. Найти то, что хорошо работает, и только потом лезть туда.

Если Иван Васильевич согласится, у меня появится такая возможность.

Утром Сухого держали под караулом. К вечеру царский сын сделал щедрое предложение и судя по отсутствию хоть какого-либо соглядатая от Бельского, я еще и получил свободу.

Разбудил меня стук в дверь. После Федьки я спал так, что любой шорох в коридоре вытаскивал из сна. На этот раз пришлось всего раз провести ладонью по лицу, чтобы сообразить, где нахожусь.

— Сухой! — позвали снаружи. — Вставай скорее. Из женского двора.

Я натянул бродни — высокие сапоги с мягким голенищем, стянул ремешком на голени, и отодвинул засов.

На пороге стоял молодой служка в темном мокром кафтане. Лицо показалось знакомым. Он попадался мне возле ворот. Чем именно занимался, вспомнить я не смог, здесь за последние дни перед глазами прошло столько челяди, конюхов, караульных и возниц, что половина лиц уже перемешалась в голове.

— Что стряслось?

— Кобыла Елены Ивановны захворала. Та, жеребая. То ложится, то встает, копытом бьет, на брюхо смотрит. Взмокла вся.

Сон с меня слетел.

— Когда началось?

— Недавно. Конюх сперва сам возле нее ходил, потом велел человека искать.

— Ела вечером?

— Говорят, ела.

Я начал одеваться, расспрашивая подробности. Но тот не сильно много знал. Нормально, от посыльного я и не ожидал истории болезни.

Я прихватил нож, полотно, сумку с тем немногим, что имел как коновал, и вышел следом.

У калитки нас остановили.

После смерти Федьки караул усилили, и теперь люди царевича внимательно смотрели даже на тех, кого знали. Старший поднял фонарь, осветил мое лицо, затем посыльного.

— Куда среди ночи?

— В женский двор. Кобыла Елены Ивановны животом мается, — ответил служка. — За коневалом пришел.

Караульный посмотрел на меня.

— Срочно?

— По его словам — да. Жеребая. Если все так, ждать до утра дурная затея.

Старший еще раз оглядел служку. Караульный что-то буркнул и велел нам возвращаться через ту же калитку.

Мы вышли за стену. Дождь едва моросил, зато дорогу успело развезти. Я шел за служкой, выбирая места посуше, и мысленно перебирал причины колики у жеребой кобылы. Корм, вода, резкая смена рациона, глисты, перекрут, смещение кишечника — список приятнее от размышлений не становился. Особое удовольствие состояло в том, что из привычных способов диагностики у меня имелись глаза, руки и уши.

Женский двор находился совсем рядом.

У конюшни нас никто не ждал с речами. Один мужик держал рыжую кобылу на поводу и ходил с ней вдоль стены. Лошадь была действительно плоха: шерсть на шее и груди слиплась от пота, она переступала, один раз резко потянулась мордой к боку, потом попыталась лечь.

— Давно так? — спросил я у конюха.

— После полуночи началось. Сначала подстилку скребла, потом легла, вскочила. Есть перестала.

Я провел рукой по шее, посмотрел десны, проверил пульс. Потом послушал живот с обеих сторон и попросил еще провести ее шагом. Кобыла шла сама, боль явно беспокоила, хотя до тяжелого приступа пока было далеко.

— Сено убери. Воду оставь. По двору до одури не гоняй. Хочет идти — води спокойно. Начнет сильно валиться, биться, опять вся потом пойдет — сразу человека за мной.

Конюх покосился на округлый живот.

— А жеребенок?

— Про жеребенка сейчас только гадать. Нам бы кобылу успокоить.

Я пробыл возле нее еще какое-то время. Рыжая пару раз дернулась лечь, потом прошла несколько кругов ровнее, перестала так часто оглядываться на живот. Пульс оставался учащенным, зато хуже ей при мне не становилось.

Срочности на ближайшие минуты я уже не видел.

— На рассвете приду еще раз, — сказал я конюху. — До тех пор смотри, следи за навозом.

Тот согласился и повел кобылу дальше.

Я вытер руки и повернулся к служке.

— Пошли обратно.

Он не двинулся.

— Госпоже скажешь сперва.

— Чего ей говорить? Кобыла терпит. Утром скажу, коли вызовет.

— Мне велели тебя после осмотра провести.

Я нахмурился.

— Кто велел?

Служка повел плечом.

— Из дома сказали. Госпожа за жеребенка боится.

Ответ вышел какой-то скользкий. Вроде все по делу, а ухватиться не за что.

— Передай сам: сейчас кобыла на ногах, боль немного отпустила. До утра смотреть надо.

— Я конюх, что ли, объяснять ей? Потом меня же спросят, чего Сухого привел и назад увел.

Он сказал это с такой служивой досадой, что я даже усмехнулся. Действительно, посыльному меньше всего хотелось отвечать за мои решения.

— Ладно.

Мы вышли из конюшни.

До жилых покоев было совсем близко. Пока шли, неприятное чувство вернулось. Причины я толком не находил. Кобыла настоящая, конюх настоящий, приступ я видел собственными глазами. Посыльного узнают на монастырском карауле и здесь, у внешнего двора. Даже если кто-то хотел вытащить меня ночью за стену, устраивать ради этого настоящую колику у жеребой кобылы было слишком уж хлопотно.

Хотя после Федьки…

Я оглянулся на конюшню. Рыжую еще водили под навесом.

— Елена Ивановна сама к ней не выходила? — спросил я.

— Ночь же.

Разумно.

— Тогда чего меня к ней тащить ночью?

Служка остановился.