Со стороны крыльца заговорили совсем близко.

Аксинья резко повернулась к Елене и принялась застегивать платье.

— Это они.

— Кто?

— Царевичевы люди. Голос Семена узнала.

Аксинья подбежала и схватила меня за грудки, потом посмотрела на окно и потащила меня в сторону. Тут было волоковое окно. Такое окно представляло собой небольшую горизонтальную щель, прорубленную в двух соседних бревнах сруба. Изнутри оно открывалось и закрывалось с помощью деревянной задвижки-волока, которая «волочилась» по специальным пазам. Окно открывали в основном для проветривания и выпуска дыма, если изба топилась «по-черному», а в сильные холода закрывали наглухо. Теоретически я мог пролезть.

— Если Иван спросит, говорите как было. За мной пришли к больной кобыле. После осмотра привели сюда. Ничего придумывать не надо.

Елена посмотрела прямо на меня.

— А если он спросит, отчего ты так ушел?

— Скажи тоже правду. Побоялся второй раз оказаться между тобой и Иваном.

Она едва заметно поморщилась, правда не стала спорить.

Я открыл створку. В комнату сразу потянуло дождевой сыростью.

— Арсений.

Я оглянулся.

Елена стояла возле Аксиньи, уже в платье, та торопливо собирала ей волосы.

— Осторожнее там.

Я хмыкнул. Со стороны сеней хлопнула наружная дверь.

Я перебрался через оконце, нащупал сапогом выступ в стене и спрыгнул. Земля после дождя размокла, нога ушла в грязь почти по щиколотку, зато устоял. Наверху Аксинья уже закрывала окно.

У переднего крыльца раздались мужские голоса. Я выдернул сапог из жижи и побежал.

До конюшни я добрался быстро, хотя после прыжка из окна сапоги набрали столько грязи, что на каждом шаге приходилось вытаскивать ноги из жижи. У жилого дома уже говорили мужчины. Я различал отдельные слова и старался туда не смотреть. Если среди приехавших Иван Иванович, скоро он сам решит, где меня искать.

Рыжая стояла в проходе одна.

Я остановился. Конюха, которому велел остаться при ней, нигде не было. Фонарь висел возле стойла, корм из яслей убрали, ведро с водой стояло там, где я оставил. Значит, человек ушел недавно и, похоже, торопился.

— Эй! Конюх!

Из соседнего стойла фыркнула лошадь. Человек так и не отозвался.

Рыжая беспокоилась сильнее прежнего. По шее выступил пот, она переступала передними ногами, оглядывалась на живот. Потом подогнула ноги, собираясь лечь. В проходе места хватало, поэтому я придержал повод подлиннее и дал ей опуститься. Кобыла полежала на груди, вытянула шею, через полминуты поднялась и тут же потянулась мордой к правому боку.

Вот тебе и «полегчало».

Я провел ладонью по шее, послушал живот с обеих сторон, пощупал пульс под челюстью. Справа кишечник почти не слышался, слева еще работал. Пульс частый, десны нормальные. Пока лошадь держалась крепко и хорошо реагировала на меня, хотя боль вернулась.

Конюх мог отойти по нужде, сбегать за водой или получить чей-то приказ. После нынешней ночи последний вариант мне нравился меньше остальных, только гадать было некогда.

Я повел кобылу по проходу. Насильно гонять ее кругами смысла не имело; спокойный шаг иногда помогал, а если захочет лечь спокойно, пусть ложится там, где не разобьет себе голову о стену.

Со стороны дома я услышал знакомый голос и сразу узнал Ивана Ивановича.

Я похолодел. Значит, всадники у монастыря были царевича. У дома заговорили громче. Потом несколько человек направились к конюшне. Я остался возле рыжей. Бежать дальше было уже и глупо, и поздно.

Сначала в дверях показались двое вооруженных людей. Один быстро оглядел стойла, второй посторонился, пропуская царевича.

Иван вошел следом.

Под глазами лежали темные следы, слабым его сейчас назвать язык бы не повернулся. В походном кафтане, мокром от дождя, он держался прямо, подбородок чуть подался вперед. На отца он походил и лицом, и взглядом. Иван Васильевич смотрел на меня почти так же перед тем, как в Александровской слободе поднял посох.

Царевич увидел меня и остановился.

Я поклонился, не выпуская повода.

— Государь царевич.

— Сухой.

Он негромко произнес имя. Я сразу понял, насколько близко подошел к настоящей беде.

— Мне сказали, ты среди ночи у моей жены. Я приезжаю, Елена в своих покоях, Аксинья при ней, а Сухой из окна ушел. Объясняй.

Он держал руку на рукояти. Опасно, Арс, ох опасно.

— Был у Елены Ивановны, государь царевич. Меня после осмотра кобылы туда отвели. Сказали, госпожа сама велела рассказать, что с жеребенком.

— Елена говорит, никого за тобой не посылала.

— Она и мне так сказала. А ей передали другое: якобы я сам просил разговора.

Иван подошел ближе. Один из его людей двинулся за ним, второй остался у входа. Мне хотелось отступить, только позади стояла кобыла, и я остался на месте.

— А через окно зачем полез?

Он говорил жестче.

— Услышал, что люди подъехали. Вспомнил Александровскую слободу.

Я посмотрел ему в лицо.

— Когда отец твой, государь царевич, увидел Елену Ивановну в исподнем. Я тогда оказался рядом. Ты тоже.

Иван густо покраснел. Один из людей у двери отвел глаза.

Я поспешил объяснить, пока царевич не решил, что попрекаю его отцом.

— Я о себе говорю, государь царевич. Тогда все случилось так, что никто не успел толком объясниться. Сегодня Елена Ивановна поднята с постели, я стою в ее горнице, а снаружи приезжают люди. Попросил Аксинью помочь госпоже одеться, сам ушел туда, куда меня сперва и звали, — к кобыле.

Иван приблизился еще на шаг.

— От меня, значит, в окно?

— Из комнаты твоей жены, государь царевич. От тебя все равно бы никуда не ушел.

Царевич долго смотрел на меня.

— Дверь же рядом была.

— У крыльца уже стояли твои люди. Вышел бы через сени — встретились бы там. После того, чем закончился прошлый раз, решил сперва уйти из горницы, а после отвечать на вопросы.

Иван все еще был зол. Я видел это по лицу, по тому, как он держал плечи, как смотрел на меня. Только теперь он явно сомневался: слишком многое в этой ночи нуждалось в объяснениях, а я хотя бы оказался именно там, откуда, по моим словам, все началось.

Рыжая резко потянула повод.

Я придержал ее, дал развернуться и обратился к царевичу:

— Дозволь кобылой заняться. Ей опять хуже.

Иван посмотрел на животное. На шее у кобылы блестел пот, она оглянулась на бок и заскребла копытом подстилку.

— Делай.

Я отвел ее от стены, еще раз послушал живот, затем медленно провел по проходу. Один из царевичевых людей оказался рядом и протянул руку к поводу.

— Сбоку стой, — предупредил я. — Коли ляжет, под ноги не суйся.

Тот посмотрел на Ивана. Царевич разрешил жестом.

Кобыла прошла несколько шагов и остановилась. Я дал ей постоять, провел рукой по мокрой шее. Она тяжело дышала, зато на землю больше не рвалась.

Иван следил за нами. Я вдруг подумал, что сейчас не кобылу выгуливаю, а самого Ивана, чтобы тот подостыл и успел подумать.

— Такая была, когда тебя позвали?

— Сильнее потела. Ложилась, вставала, на живот оглядывалась. Конюх был здесь при ней.

— Где он?

— Когда я вернулся, уже никого не нашел. А я ему велел до утра от кобылы не отходить.

Царевич осмотрел конюшню.

— Имя знаешь?

— Нет. Сегодня впервые с ним говорил.

Иван сжал губы. Я снова пощупал пульс. Частый, хотя уже ровнее. Через несколько минут кобыле полегчало.

Иван подошел ближе.

— Елена эту кобылу сама выбирала. Из отцовских.

Царевич посмотрел туда, где прежде стоял конюх.

— За тобой кто приходил?

— Молодой служка. Я его раньше возле ворот видел. Имени не знаю. Через монастырский караул провел, сюда привел. После осмотра сказал, что Елена Ивановна желает сама услышать про жеребенка.

— А кобыла уже хворала?

— Да, государь царевич. Я сам видел приступ.

Иван подошел к рыжей, потрогал мокрую шею и тут же убрал руку, когда она переступила. Потом снова посмотрел на меня.