— Федор тихий.

— Федор слушает. С ним договориться можно. Этот станет государем — сам решать полезет. Отцу уже сейчас перечит, воевать просится, в приказы суется. Дай ему венец — возле себя мало кого оставит.

— Может, такой и нужен.

Старший резко повернулся к нему.

— Ты о государстве вспомнил?

Служилый промолчал, потом пробормотал:

— Я о том, что Иван крепче стал.

— Благодаря Сухому.

Дождь за навесом немного ослаб. Федька различал уже отдельные капли, падавшие с края крыши в лужи.

— Ладно. Когда? — вдруг спросил служилый.

— Пусть Сухой покрутится возле царевича, пусть Иван привыкнет, что тот рядом. Потом одна ночь все перевернет.

— Завтра?

— Посмотрим.

Федька стоял у стены и уже почти не помнил, зачем вообще вышел ночью к конюшне. Он слушал еще несколько мгновений, потом осторожно отодвинулся от щели между телегами. Хватит. Он итак слишком многое узнал. Нужно все Сухому рассказать.

Федька решил пробираться к клетям, где разместили государевых конюшенных. Отсюда имелось два пути. Короткий проходил через открытый двор, второй шел вдоль задней стены сараев, потом через старый навес к конюшне. Сейчас разумнее было держаться темноты.

Под ногами лежали обрезки оглобель, старые хомуты; Федька знал этот навес давно и обычно проходил здесь даже впотьмах. Оставалось обогнуть телегу и добраться до задней стены.

За перегородкой служилый что-то спросил про кобылу. Старший ответил, слов Федька уже не разбирал. Мальчишка переставил ногу, потом еще одну и попробовал боком пройти между бочкой и сложенными деревяшками.

Сапог попал краем в лужу. Вода хлюпнула под подошвой.

Разговор не оборвался. Федька остановился. С крыши лило, возле края навеса вода барабанила по деревянной колоде, во дворе ветер шевелил створку сарая. Можно было надеяться, что мужчины спишут звук на дождь.

Он осторожно отступил.

Локоть задел жердь, которую кто-то поставил к стене. Федька успел поймать ее обеими руками, только нижний конец все же стукнул по доске.

— Кто там? — спросил служилый.

Сердце готовилось выпрыгнуть из груди. Федька бежал.

Он проскочил между телегами и выскочил под дождь. Позади послышались торопливые шаги, затем мужчина окликнул его:

— Эй, малый! Стой!

Федька припустил еще сильнее.

Через десяток шагов он понял, что его догонят, поэтому он резко свернул к кормовым сараям.

Здесь он был дома. Между двумя амбарами оставался узкий проход, которым редко пользовались, в середине торчал выступ, дальше приходилось протискиваться боком возле сложенных дров. Федька проскочил туда.

Служилый за спиной выругался. Через несколько мгновений послышался треск сучьев — тот полез следом и зацепил поленницу.

Федька вынырнул в маленький двор за конюшней. Отсюда до клетей государевых людей можно было пройти через сами стойла, потом пересечь двор у гостевых построек. За последние несколько дней он бегал здесь десятки раз за водой, кормом и сбруей, поэтому в темноте ориентировался лучше преследователя.

В конюшню Федька влетел через боковую дверь. Ближайшие лошади задвигались, одна всхрапнула и дернула привязь. Мальчишка сразу сбавил шаг: нестись между крупами и получить копытом сейчас было бы особенно обидно.

— Малый, стой! — позвал служилый. — Дурь не твори. Скажешь, что слышал, и разойдемся.

Федька тихо пошел дальше между стойлами.

«Разойдемся», ага, так Федька и поверил. Лекарский помощник, наверное, тоже надеялся с кем-то разойтись.

Мальчишка выбрался через дверь. Мокрый кафтан отяжелел, вода хлюпала в одном сапоге. В груди уже саднило, зато погоня отстала. Федька пересек узкий проход между сараями, пригнулся под навесом и увидел впереди огонь возле гостевых клетей.

Туда.

Арсений должен быть там, он спасет. Опричники бывшими не бывают. Федька даже представил, как сейчас ввалится к Сухому весь мокрый, начнет рассказывать про убийство царевича, запону и неизвестного господина с перстнем. Лишь бы успеть.

До Сухого оставалось совсем немного.

Глава 20

Меня разбудил звук у двери, такой тихий, что сперва я не понял в чем дело. В обители и после отбоя кто-нибудь ходил по дворам: караульный менялся, конюх проверял стойла, служка тащил воду. Я собирался повернуться на другой бок, когда снаружи послышалось тяжелое дыхание, а следом кто-то заскреб ладонью по доске.

Я поднялся, накинул кафтан и отодвинул засов.

На пороге лежал Федька.

Он лежал боком, подтянув ноги, мокрые волосы прилипли ко лбу. Один сапог был весь в грязи, ладонь содрана, пальцы второй руки прижимали кафтан под ребрами. Я успел подумать, что мальчишка свалился где-то во дворе и добрался сюда за помощью, потом увидел кровь между его пальцами.

— Федька?

Он открыл глаза и попытался приподняться. Я придержал его за плечо.

— Лежи. Что с тобой?

Ответить он не смог.

Я распахнул дверь пошире и крикнул в проход, чтобы звали лекаря и кого-нибудь из караула. Потом опустился возле Федьки. Тянуть его за руки было нельзя, поэтому я подхватил мальчишку под плечи и таз, перенес через порог и положил на пол.

Он весил неожиданно мало.

Утром этот же малец крутился возле Тереха, пытался все увидеть воочию и заглядывал мне через плечо. Приходилось отгонять, когда лошадь могла ударить. Федька отходил на два шага и через минуту снова оказывался рядом. Его рука лежала у меня на колене, а пальцы еле двигались.

Я разрезал ткань вокруг раны. Странная рана. Будто клинок сбоку вошел под нижними ребрами. Узкий вход, глубину не определить. Живот напряжен, дыхание поверхностное, пульс частый и слабый. Кожа холодная, хотя в помещении было тепло.

Внутреннее кровотечение. Возможно, печень, крупный сосуд, селезенка, если удар пришелся с другой стороны, хотя… Да какая, к лешему, разница. Здесь даже хирург с нормальным инструментом имел бы мало времени, а у меня и подавно его нет.

Я сложил чистую тряпицу и прижал к ране. Федька дернулся.

— Потерпи, малой.

Сразу стало противно от собственного голоса. Ветеринарная привычка: говоришь животному спокойным тоном, хотя прекрасно знаешь, что оно не понимает слов. Лошади слышат голос и иногда перестают биться от этого. Федька же понимал каждое слово.

— Сейчас лекарь придет, — добавил я.

Он посмотрел на меня. В глазах появилось узнавание, и на секунду мне показалось, что сил у него больше, чем кажется. Федька попробовал вдохнуть глубже, поморщился и шевельнул губами.

Я наклонился к нему.

— Су… хой…

— Здесь я. Чего ты?

Федька хотел сказать еще что-то. По движению губ я даже попытался угадать слово, только воздуха у него уже не хватило. Пульс под пальцами пропал, потом вернулся двумя слабыми толчками. Я позвал его по имени, растер ухо, снова нащупал шею, хотя уже понимал, что поздно.

В дверях стояли двое. Первым вошел караульный из людей царевича, за ним монастырский служка с фонарем. Они застали меня на коленях возле мальчишки.

— Лекаря нашли? — спросил я.

— Побежали за ним.

Караульный подошел ближе и посмотрел на Федьку. Тот уже не дышал.

Я еще раз проверил пульс. Потом убрал руку.

Служка перекрестился.

— Господи прости…

Караульный ничего не сказал. Он смотрел то на меня, то на мальчишку. Потом тихо спросил:

— Это он тебя звал?

Я поднял голову.

— Что?

— Слышал у двери. «Сухой» сказал.

Я вздохнул.

— Меня.

Караульный задержал взгляд на моем лице, после чего велел служке привести старшего. Со стороны все выглядело скверно: ночью возле моей двери умирает мальчишка с ножевой раной, я стою над ним в крови, а его последнее слово…

Лекарь пришел вместе с несколькими людьми. Он опустился возле Федьки, приложил ухо ко рту мальца, затем к груди и почти сразу выпрямился. Делать ему было нечего.