Служилый чуть повысил голос, но дождь все равно хорошо скрывал звуки:

— А что оставалось? Он видел человека, который принес питье. Имя мог вспомнить. Пузырек при нем оставили, остальное тоже. Пусть бы думали, что сам в это полез, испугался и петлю на себя накинул.

— Не подумали.

— Откуда мне было знать, что Бельский начнет разбирать каждую тряпку?

— Бельский потому и жив до сих пор, что этими делами занимается.

Дальше несколько слов заглушил особенно сильный порыв дождя. Федька услышал только «лекарь», «чужой человек» и снова «склянка».

Мальчишка боялся, что сердце, которое пыталось выпрыгнуть из груди, предаст его и служивые заметят мальца.

Он теперь узнал еще и то, что помощника лекаря убили.

Тот самый человек под навесом либо сам затянул ему петлю, либо стоял рядом, когда это делали. Значит, все, о чем шептались после смерти царевича… Федька мысленно поправился. После болезни царевича. Иван Иванович ведь выжил. Благодаря Сухому.

Тут ему стало еще страшнее.

До этой минуты разговор можно было принять за что угодно: придворную пакость, попытку поссорить царя с сыном, месть Елене Ивановне. Эти двое спокойно обсуждали смерть лекарского служки.

Федька стал прикидывать путь до конюшни. Если выйти назад, придется пройти вдоль стены, потом через открытый двор. До караула ближе, только там спросят с него. А он никого не хотел видеть, а то ведь мало ли кто проговориться, что Федьку видали в это время.

К Тереху идти тоже было страшно. Терех человек уважаемый, только против знатного господина он не пойдет.

Сухой — другое дело. Он служит Бельскому. Сухой уже один раз полез во все это. Если половина рассказов про него правда, он хотя бы поймет, что делать.

Федька собирался тихо отползти назад, когда старший снова назвал Арсения.

— А Сухой после того помощника что-нибудь нашел?

— Ничего.

— Уверен?

— Да.

Старший помолчал.

— Он все время оказывается рядом.

— И я об этом твержу.

— Говорить поздно. Сделано?

Служилый ответил тише, и Федьке пришлось вытянуть шею.

— Сделано. Как условились.

— Никто не видел?

— Никто.

Федька крепче сжал край кафтана. О чем именно они говорили, он не понял. Мальчишка стоял у стены, стараясь даже ногой лишний раз не шевельнуть. Уходить было страшнее, чем оставаться. Стоило задеть доску или опрокинуть что-нибудь в темноте, и двое под навесом сразу поняли бы, что рядом все это время их подслушивали.

Служилый сказал:

— Дальше тянуть тоже дурно. При царевиче он день ото дня все крепче садится.

Старший задумчиво ответил:

— Запона у него лежит?

— Я сам положил. На ночлеге, когда он к лошадям ушел. Мешок в телеге оставался, возле него один возница крутился. Дождался, пока тот отвернулся, сунул глубоко под одежду и завязал обратно.

— Хорошо положил?

— Не выпадет. Если токмо сам полезет — найдет.

— Рано ему находить.

Федька нахмурился. Он не понимал о чем речь.

Служилый переступил с ноги на ногу.

— Я все одно не понимаю, зачем было золото таскать. Прижать его можно проще.

— Ты уже делал проще.

После этих слов второй мужчина примолк. Старший продолжил:

— Мертвый Сухой сам по себе нам мало даст. Иван жив. Жена при нем. Ребенка носит. Еще и Бельский после каждой смерти начнет землю носом рыть. Нам надо, чтобы Иван сам от Сухого отвернулся.

— За украденную запону?

— За одну запону человек жену не убивает и верного слугу тоже. Она нужна после.

Федька подобрался. Разговор про украшение оказался только началом.

— После чего?

— После того, что увидит.

Служилый помолчал, потом усмехнулся:

— К Елене его хочешь привести?

— Сам он к ней ночью не пойдет.

— Значит, позовут.

— С каким делом?

Старший раздраженно фыркнул. Потом служилый сказал:

— У нее кобыла есть. Та рыжая, что вместе с женским двором пришла. Елена ее еще от отцовых людей получила, сама смотреть ходит. А недавно слух пустили де кобыла-то жеребой стала.

— И?

— Заболеет кобыла. Сухого позовут.

— Сильно заболеет?

— Смотря что сделать.

Старший сразу оборвал:

— Лошадь не губи. Дохлая кобыла ни к чему, конюхи начнут искать причину, а Сухой тем более полезет разбирать. Нам надо, чтобы он возле нее повозился и решил, что дело поправимое.

Федька впервые за весь разговор подумал о Терехе. Старик за лошадь, нарочно испорченную, собственными руками мог бы человека прибить, а потом уже думать знатный тот аль простой. Только сейчас Терех спал далеко отсюда и ничего не слышал.

Служилый заговорил уже деловее:

— Можно вечером дать ей такого, от чего живот прихватит. Малость. Будет переступать, на брюхо смотреть, потеть. Коновал придет и задержится.

— Ты опять за свое. После лекарского я никаких склянок видеть не хочу.

— Тогда корм.

— Разберись сам. Главное, чтобы лошадь осталась жива.

Второй тихо проворчал что-то себе под нос, однако спорить дальше не стал.

— Допустим, Сухой пришел к кобыле. Елена-то при чем?

— Ей скажут, что с любимой лошадью худо. А та еще и понесла. Бабы, они такие, забеспокоится. Ночь, все уже разошлись. Она сама выйдет.

Федька мысленно перекрестился.

Служилый остался недоволен:

— А если она сама выйдет тепло одетая, со всеми своими бабами?

— Тогда ничего не будем делать. У нас времени достаточно. Елену среди ночи поднять нетрудно. Сегодня кобыла, завтра еще что-нибудь. Рано или поздно выйдет поспешно.

— И Сухой будет во дворе при лошади. Что Ивану с того?

— Подумай, дурья твоя башка. Царевичева жена в исподнем да на конюшне с коневалом.

Даже Федька представил немудреную задумку.

— Достаточно, чтобы Иван вошел и увидел Сухого возле жены ночью.

— Она может уже одеться.

— Может.

Старший ответил спокойно, будто не придумывал каверзу.

— А может выйти наспех, в домашнем, волосы кое-как убрать. У нее лошадь бьется животом — долго наряжаться станет? Мы не знаем. Потому и нужен случай, а не скоморошье представленье.

Служилый хмыкнул:

— А царевича кто туда приведет?

— Тот, кого он знает. Скажет, что Сухой ночью возле Елены. Больше ничего.

— Иван спросит зачем.

— Пусть спрашивает. Ему ответят: сам увидишь.

Федька вспомнил Ивана Ивановича на дороге. Царевич говорил с женой тихо, помогал ей на разбитой дороге. Представить, что он вдруг кинется убивать человека, было трудно. Видимо, служилый думал так же.

— А если войдет и сперва разберется?

— Значит, разберется.

— Тогда вся затея впустую.

— Нет. Тогда найдется запона.

Федька даже рот приоткрыл.

Старший пояснять долго не стал:

— Иван увидел ночью Сухого у жены. Потом узнает, что в мешке Сухого подарок от его жены. Ежели это было бы от благодарности — она бы при царевиче его преподнесла бы. А так — это ж полюбовник ее. После такого пусть коневал рассказывает хоть до утра, зачем ходил к кобыле.

— Тогда и о родстве Ивана с не рожденным еще ребенком будет слушок, дескать ндитя у наследника — не его.

Федька стоял с открытым ртом. Весь мир закрутился вокруг, он и в мыслях не мог представить такого коварства.

Служилый снова вернулся к главному:

— Думаешь, Иван его ударит?

— Может. Он-то в царя нравом.

— А если не ударит?

— Посадит под стражу. Выгонит от себя. Перестанет пускать к лекарям. Рассорится с женой. Любой исход лучше нынешнего. А там и сами доделаем начатое.

— Елену тронет?

— Может.

— Беременную?

— Если допустит мысль, что ребенок не его, то даже не обратит внимания.

Федька вдруг понял, что эти люди просто собираются толкнуть людей в ссору и взять то, что получится.

Служилый потер сапогом землю.

— Если ребенок все-таки родится, дальше хуже будет.

— Потому и надо быстрее. Пока Иван жив, Федор остается вторым. Родится сын — за Иваном появится еще один.