Другой рассказывал, что Сухой способен убить человека ударом сапога.

Вот тут Федька сомневался. Одного — пожалуй. Если хорошо попасть. А двоих подряд — уж вряд ли.

А вот история про царевский посох сомнений не оставляла. Слишком много людей твердили одно и то же. Государь разгневался на Елену Ивановну, царевич полез заступаться, а Сухой оказался между ними. Получил по руке, прикрыл царевну и потом еще остался рядом, когда Иван Иванович слег.

Дальше начиналась самое интересное. Одни говорили, царевича что чуть не долечили до смерти. Другие уверяли, что кто-то дал ему яд. Кто-то сказывал про лекарского помощника, которого потом нашли мертвым. Во всех рассказах Сухой каким-то образом оказывался рядом и заставлял делать так, как он велит.

Федьке это нравилось. Убить человека, если верить старшим, в государевой службе умели многие. А заставить царских лекарей слушаться коневала — вот дело.

Сам Арсений оказался совсем не таким, каким Федька представлял человека Бельского. По двору ходил спокойно, оружием перед людьми не бренчал, на окрики редко оборачивался. Зато коня мог долго рассматривать. Распущенную подкову в дороге первым заметил. Здесь спорил с Терехом из-за горячей воды перед холощением, потом стоял рядом и следил и за кровью, и дыханием.

А еще Сухой слушал. Это Федька заметил.

Терех старше, при монастырских лошадях всю жизнь, и молодой государев человек вполне мог бы начать показывать, чему его при дворе научили. Арсений вместо этого смотрел, как старик валит жеребца, и рот попусту не раскрывал. Потом уже спросил про лещетки, про кровь, про уход. Федька тогда решил, что настоящий мастер, видно, потому и мастер, что умеет отличить дело от пустой похвальбы.

Самому ему до такого было далеко.

Сегодня утром он оставил скребницу у чужого стойла и вспомнил о ней только опосля кормления, жаль Терех нашел раньше. Обошлось без подзатыльника потому, что рядом оказался Сухой. Старик уж поднял руку, потом заметил коневала и ограничился обещанием однажды привязать Федьке потерянную скребницу к поясу вместе с кормушкой.

Арсений тогда усмехнулся и ни слова не сказал.

Федька после этого скребницу больше не выпускал из рук, аж до самого обеда.

Когда-нибудь он тоже хотел стать коневалом. Не просто человеком, который умеет наложить снадобье на содранную кожу или выдернуть камешек из копыта. Чтобы привели к нему коня, а он по походке понял, где беда. Чтобы старшие слушали, да государевы люди знали его имя.

Про Бельского, изменников и сапоги Федька в мечтах пока не заходил. Тут бы сначала стоило научиться не путать недоуздки.

Он миновал сарай с сеном и свернул к длинной хозяйственной постройке. Через двор было ближе идти, только там вода стояла почти по щиколотку. Под навесом лежали сложенные на зиму оглобли, снятые колеса и старые хомуты, которые собирались чинить весной. Здесь ветер доставал меньше, пахло древесиной.

Федька пригнул протиснулся между телегой и стеной. До конюшни оставалось совсем немного. Проверит мерина, поправит солому, если Микита опять поленился, и обратно.

За телегами кто-то говорил.

Федька остановился. Их было двое. Один стоял ближе к краю навеса, другой дальше, возле стены. Лица в темноте было трудно разобрать. По голосам Федька понял, что один старше и выше положением. Второй осторожно отвечал ему, иногда быстро, юудто оправдывался.

Федьке чужие разговоры были ни к чему, поэтому он хотел выбраться наружу и обойти сарай под дождем, когда услышал знакомое имя.

— Сухой все время мешает.

Федька остался у стены.

В любой другой раз он бы ушел, только имя Сухого прозвучало слишком уж к месту.

Мужчина, стоявший ближе к краю навеса, оправдывался. Федька видел его только сбоку: широкие плечи под намокшей тканью, рукоять оружия у пояса, сапоги доброй кожи. Второй почти все время оставался в тени. Иногда тот поднимал руку, и на пальце поблескивал перстень. Федька перестать шевелиться. Перед таким человеком конюшенный мальчишка был — никто и звать никак.

— Я в первый раз передал вовремя, — говорил служилый. — Раньше и передать было нельзя. Она только к себе ушла.

— Государь поверил?

— А ему много и не требовалось. Сказали, что жена царевича ходит перед людом в чем попало, государь сам захотел увидать.

Старший тихо выругался.

— Хотели ссоры. Получили полдвора видоков. Еще и Сухой этот…

— А кто мог знать, что он туда сунется?

— Для того людей вокруг и держат, чтобы знать.

Федька от страха закрыл глаза. Смысл услышанного складывался медленно. Про тот день в Слободе рассказывали так, что Федька мог повторить все почти слово в слово. Государь увидел Елену Ивановну недостаточно одетой, разгневался, стукнул посохом, Сухой принял гнев на себя, дальше полез царевич, потом снова Сухой. Выходило, государь оказался возле ее покоев не случайно. Кто-то дождался нужного времени и отнес ему весть.

Тем временем под навесом продолжали спор.

— Если бы государь только выгнал ее от сына, нам и этого хватило бы, — сказал старший. — Или запер, отправил к родне, устроил такую ссору, чтобы Иван за жену отца возненавидел. Ты зачем теперь рассказываешь мне, куда он должен был посохом приложиться?

— Я такого не говорил.

— Говорил. Ты все считаешь, что одним ударом можно было бы все решить. С государем так не получится. Он сегодня ударит, завтра простит, послезавтра велит привести обратно. Нам нужен был разлад, а не гадание, кого он там покалечит.

Федька чуть подался вперед. Он хотел провалится под землю от того знания, что получил. Эти двое не знали, что сделает царь. Они рассчитывали, что добром встреча не кончится. Государев нрав им был достаточно знаком.

Служилый ответил после небольшой паузы:

— Все равно вышло бы лучше, кабы Сухой не влез. Царевич сам уже на отца шел.

— Сам. И остался жив.

— Тогда еще никто не знал, чем кончится.

— После-то знали…

Дождь за краем навеса бил по земле сплошной серой полосой. Федька почувствовал, как по затылку потекла холодная вода: крыша здесь протекала, но отодвинуться ему было нельзя. Он только втянул голову в плечи.

Разговор перешел на царевича.

— После удара лекарские люди сказали, что ему худо, — произнес служилый. — Тогда и сделали, как было велено.

— Сделали плохо.

— Он питье получил.

— Один раз.

— Должно было хватить.

Старший что-то сказал. Федька различал край его лица, только понять, кто перед ним, все равно не мог. Борода, шапка, темная одежда — таких при государевом дворе десятки, если смотреть издали.

— Если бы хватило, Иван сейчас лежал бы в земле. А он в монастырь на коне приехал.

Служилый заговорил резче:

— Потому что Сухой лекарей перетряхнул. Убрал все, что давали. Воду сам велел носить. Кто от коневала такого ждал?

— Оправдываешься. Опять?

— Я говорю, что случилось.

— А случилось то, что наследник жив.

Федька перестал думать о мерине.

Служилый прошел несколько шагов под навесом и остановился совсем близко к телеге, за которой прятался мальчишка. Федька видел мокрый подол его кафтана и ножны. Захоти мужчина пройти еще немного — увидел бы перепуганного мальчишку.

К счастью, он повернул обратно.

— С лекарским все было чисто, — сказал он. — Чего теперь вспоминать?

Старший сразу ответил:

— Чисто? Бельский уже в Слободе людей таскал на расспрос. Помощник прожил бы еще день — заговорил бы. После его смерти вопросов больше стало.

— Живым оставить?

— Раньше убрать.

— Раньше-то он молчал.

— Значит, следить надо было лучше.

Служилый пробормотал ругательство.

— Я следил. Он начал метаться после того, как царевич пришел в себя. К лекарю полез, потом к одному из дворни. Еще немного — дошел бы куда следует.

— Все равно, зря ты его повесил. Умыкнуть для начала, дабы понять до чего удумал.

Федька с трудом удержался, чтобы не отшатнуться от стены.