Позже всех появился Терех. Видимо, его подняли в конюшне.

Старик протиснулся через дверь, увидел лежащего Федьку и остановился. Я впервые заметил, насколько стар он на самом деле. Обычно Терех двигался быстро, крепко ругался, за лошадью следил так, что молодые возле него выглядели сонными. Сейчас он медленно опустился возле мальчишки и провел пальцами по его мокрым волосам.

— Я послал его, — сказал он.

Никто не ответил. Терех поднял на меня глаза.

— К мерину. После вечери велел сходить, поглядеть, как стоит. Микита там оставался, а Федька все просился сам проверить.

Он говорил ровно, только ладонь так и держал у мальчишки на голове.

— Дурак старый. Сам бы дошел.

— Терех…

— Чего?

Я ничего подходящего не придумал.

Появление Зюзина сразу изменило порядок. Василий Григорьевич пришел наскоро одетым, с двумя своими людьми. Осмотрел помещение, спросил караульного, что тот видел и слышал, затем обратил внимание на мой рабочий нож.

— Этим одежду резал? — спросил он.

— Этим.

Один из его людей взял нож с пола и завернул в кусок ткани. Зюзин больше ничего про него не сказал.

— Арсений останется здесь до государева слова. Возле двери двоих. Из людей моих. Если кто станет звать его к коням либо к лекарям, сперва ко мне.

Я ожидал чего-то подобного и только покачал головой.

Терех попросил забрать Федьку.

Зюзин посмотрел на старика, затем позволил. Меня никто не вязал. Оружие, которое было при мне, забрали, у выхода встали двое.

Минут через двадцать подняли Ивана Ивановича.

Царевич вошел, кафтан он застегнул только до половины, волосы были наспех собраны. Следом держались двое ближних людей.

Он сначала подошел к Федьке. Терех встал и поклонился. Я просто склонил голову. Меня не покидало ощущение неправильности происходящего.

— Кто этот мальчишка? — спросил Иван.

— При конюшне. Мне помогал, Государь царевич.

— Почему ночью здесь оказался?

Терех тяжело вздохнул.

— Я его к мерину отправил. Поглядеть после холощения. До Сухого зачем пошел, не знаю.

Иван посмотрел на меня, потом на кровь возле порога. Караульный коротко передал все, что слышал — прибежал после моего крика, застал Федьку живым, услышал «Сухой».

Царевич спросил у меня только одно:

— Ты его до этой ночи чем-то обидел?

— Нет. Он за мной хвостом ходил, учиться хотел.

Терех подтвердил:

— Так и было.

Иван больше к этой теме возвращаться не стал. Он подозвал Зюзина и заговорил уже о другом:

— Затвори ворота, никого не выпускать. Старшие пусть соберут своих людей и скажут, кого среди них нет. Кто ночью стоял у дворов, кто ходил к конюшням, кто менялся на карауле — всех найти.

Потом обратился к монастырскому человеку:

— Отцу Евфимию передай пусть своих людей расспросит сам и пришлет к Василию Григорьевичу того, кто отвечает за ночную стражу.

Зюзин хотел что-то добавить, Иван поднял ладонь.

— Коли человек с ножом ходит рядом с моим двором, мне надо знать, кто его пропустил.

Вот тут все и зашевелились.

Через несколько минут из коридора уже слышались шаги и голоса. Одни уходили к воротам, другие будили государевых людей. Зюзин давал распоряжения своим, монастырский служка побежал к игумену.

Меня оставили там же.

Иван перед уходом задержался возле двери.

— Сухого пока держать здесь. Не бить и не вязать.

На этом все.

Терех ушел и унес с собой тело мальчишки, а я остался сидеть у стены между двумя караульными. На полу сохранились мокрые следы от сапог и темное пятно там, где я пытался удержать кровь.

Терех вернулся, дверь была приоткрыта. Он вошел молча, посмотрел по сторонам на моих «охранников», снял мокрую шапку и потер ее в руках.

— Микита у мерина всю ночь был, — сказал он наконец. — Федька к нему не приходил.

Больше старик ничего не добавил. Вот так

Тереха ушел. Один из людей Зюзина устал стоять и сел на лавку в коридоре, второй встал у косяка так, чтобы видеть меня. Дверь никто не запирал, веревок тоже не принесли. Формально я сидел в своей комнате, только стоило подняться и сделать пару шагов к выходу, караульный смотрел на меня взором вепря.

Я попросил таз с водой и к моему удивлению, служивый отправил служку за ним. Кровь на пальцах успела подсохнуть и забилась под ногти. Я оттирал ее медленно, ногтем проводил по ногтю, потом заметил тонкую царапину на костяшке и вспомнил, как утром Федька возле мерина лез руками куда не надо. Терех рявкнул, а я поймал мальчишку за запястье и переставил ладонь выше.

Я ополоснул руки еще раз. Вода порозовела, потом стала почти чистой. Вот и все, что осталось от человека на моих пальцах.

Через некоторое время пришел один из старших людей Зюзина, которого я видел в дороге. Он сел напротив, спросил, когда вернулся после вечери, с кем шел от конюшни и кто приносил мне еду. Я назвал двоих государевых конюшенных и монастырского служку. Потом он попросил показать руки, осмотрел кафтан и спросил про оружие.

— Нож был?

— Рабочий. Им Федьке одежду разрезал. Его уже взяли.

— Еще?

— Второй коновальский лежит среди инструмента.

Тот тоже забрали до разбирательства. Мужчина спросил, ссорился ли я с Федькой, приходилось ли бить его, жаловался ли мальчишка на меня другим. Я ответил, что отгонял его от лошадей, когда лез под ноги, а чтобы бить — не было такого.

— Терех видел. Микита видел. Да там вся конюшня видела, как он за мной таскался.

Старший выслушал и ушел. Через полчаса появился другой человек и спросил почти то же самое, только начал с конца: кто принес еду, во сколько я лег, выходил ли потом. По всему выходило, что рассказы собирают порознь и сверяют. Вполне разумный способ. Особенно с учетом того, что в этом веке половина следствия держалась на свидетельских показаниях.

К рассвету выяснилось, что после вечери меня действительно видели здесь. Федьку возле моей комнаты раньше никто не замечал, а до мерина он так и не дошел. Двое у двери при этом остались: Иван Иванович велел ждать его слова, и люди Зюзина исполняли приказ.

За окном понемногу светлело. По коридору ходили люди, несколько раз кого-то приводили на расспрос, доносились сердитые голоса. Один конюх долго доказывал, что проспал всю ночь и свидетелем тому половина клети. Мне принесли хлеб и теплую похлебку. Я съел пару ложек, посмотрел на корку хлеба и вспомнил еще одну совершенно ненужную сейчас вещь.

Федька собирал такие корки после еды и таскал молодой кобылке. Позавчера я поймал его возле стойла, когда он уже совал ей второй кусок. Мальчишка приготовился получать нагоняй, а вместо этого пришлось объяснять, почему нельзя лошади пихать все подряд. Федька выслушал и спросил:

— А что можно?

Хороший был мальчишка. Ему мало было услышать запрет, хотел знать, как правильно.

Я доел похлебку. Ел через силу.

Еще вчера собственное положение казалось мне вполне удачным. После поруба особенно. Я остался жив, ходил своими ногами, Бельский считал Сухого полезным, царевич помнил, кто вытаскивал его после той дряни, а Государь хотя бы выслушивал мои слова. В конюшне постепенно проникались уважением ко мне. Для попаданца, начавшего новую жизнь с царского посоха и тюремной ямы, все складывалось прилично.

Достаточно было посмотреть на двух вооруженных мужиков у двери, чтобы оценить успех по-новому.

Я сейчас не мог сходить к Тереху. Не мог узнать, куда отнесли Федьку. Если бы из конюшни прибежали за мной из-за больной лошади, караульный сперва отправил бы человека к Зюзину. Мое ремесло, знания и вся накопленная польза заканчивались у этого косяка, потому что царевич одним приказом велел оставить меня здесь.

Федькина жизнь держалась на еще меньшем. Терех кормил его, учил, ругал, иногда прикрывал от гнева других. При конюшне у мальчишки имелась работа, койка и перспектива через несколько лет стать настоящим помощником коновала. Но что-то случилось, из-за чего его убили.