Чем ближе подходили, тем чаще попадались признаки большого хозяйства. Возле дворов стояли исправные телеги, под навесами лежали запасные колеса, стога ставили большие и аккуратные. На одном подворье я насчитал пять взрослых лошадей, еще две молодые ходили за изгородью. Дальше мужики запрягали пару крепких меринов в воз с бочками. После деревень, где одна старая кобыла оставалась на все хозяйство, разница бросалась в глаза.

— Это уже монастырские земли, верно? — спросил я Савелия.

— Они самые. Тут у обители сел хватает.

Я раньше представлял монастырское богатство довольно расплывчато: земля, крестьяне, хлеб, какие-то амбары. Теперь видел, из чего оно складывается. Кто-то должен заготовить эти возы сена, свезти зерно, вырастить рабочих коней, починить телеги, держать скот зимой. Если подводы постоянно ходят между селами и обителью, одних лошадей для такой работы требуется немало.

Дорога стала шире и наезжаннее что ли. Нам навстречу попались монастырские служки с пустыми возами, потом еще одна подвода с мешками. Возницы узнавали друг друга, переговаривались на ходу, спрашивали, свободен ли проезд у ворот. Наши конюхи тоже оживились: впереди наконец были постоянные конюшни, кормовые запасы и люди, которые каждый день занимаются этим хозяйством, а не принимают государев обоз на одну ночь.

Под вечер дорога поднялась вверх. Впереди показались стены обители. До них оставалось еще пройти, однако люди сразу зашевелились: возницы осматривали крепления на поклаже, старшие собирали растянувшихся, женщины приводили одежду в порядок перед въездом.

Я смотрел немного в сторону от стен. Ниже дороги стояли хозяйственные постройки, возле них двигались подводы, а за изгородью паслись лошади. Одних взрослых я насчитал больше десятка, прежде чем склон закрыл часть загона.

Над перелеском потянулся долгий колокольный звон. Сначала я решил, что попали к вечерней службе, однако Савелий снял шапку и перекрестился.

— Царевича встречают.

Звонили долго, чем ближе подходили, тем отчетливее слышался большой колокол, а возле последних дворов уже стояли монастырские люди и показывали, кому куда сворачивать. Передовые всадники ушли к воротам, обоз придержали, чтобы телеги не полезли следом всей массой.

У самой обители все разделилось. Конюшенным показали дорогу к хозяйственным дворам, подводы отвели дальше, телеги с дарами оставили ждать своей очереди. Люди Зюзина заговорили с монастырскими служителями об охране еще до того, как Иван Иванович спешился.

Женскую часть к воротам обители не повели.

Повозка Елены Ивановны свернула раньше, к большому монастырскому двору за стенами. Вместе с ней ушли Аксинья, служанки и часть охраны. Для них заранее приготовили жилье, туда же понесли сундуки и дорожные короба.

— А внутрь им нельзя? — спросил я Савелия.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Бабам в обитель? Здесь с этим строго.

Мужской монастырь оставался мужским даже для жены наследника.

Иван Иванович прежде чем идти к воротам, подошел к ее повозке. Я находился достаточно далеко и слов не слышал. Он постоял возле открытой дверцы, что-то сказал жене, потом переговорил с человеком, отвечавшим за ее охрану, и лишь после этого вернулся к своим.

Встречали его уже по другому чину.

Перед воротами стоял игумен с братией. Несколько монахов держали кресты и иконы, остальные выстроились позади. Иван Иванович сошел с коня заранее и дальше пошел пешком. Я видел, как он поклонился, как игумен благословил его крестом. Потом царевич подошел под благословение, и после первых приветствий вся процессия двинулась внутрь.

Судя по тому, как они говорили, Евфимий Турков царевича знал. Иван Иванович обратился к нему по имени, игумен спросил, как Государь отец, как наследник перенес дорогу. О недавней болезни он тоже явно слышал.

— Господь миловал, отче Евфимий. Крепче стал, сам видишь.

— Вижу. В прошлый твой приезд мне трудно было за тобой поспевать.

Иван Иванович улыбнулся.

— Дай срок.

Они пошли дальше, к храму. Никаких длинных расспросов о здоровье у ворот Евфимий устраивать не стал. Для царевича сначала была положена служба, а уже потом покои и отдых.

Мне смотреть на все это долго не дали. Один из монастырских служителей уже собирал наших конюшенных.

— Верховых сколько?

Савелий назвал число. Следом спросили про подводных, запасных и тех, кому после дороги нужен отдых. Вопросы шли один за другим, причем спрашивали именно то, что требовалось для размещения: кому отдельное стойло, сколько приготовить сена, сколько лошадей завтра останется на месте.

Мы повели животных к конюшенному двору.

Масштаб я оценил у входа. Под одной крышей помещалось больше лошадей, чем иной раз собиралось во всем небольшом селе. Рядом стояли сараи с кормом, дальше виднелся еще один двор. Служители принимали приезжих по группам, каждому старшему показывали место. Один человек считал головы, другой запоминал, где поставили государевых.

Такая организация радовала. Я прошел вдоль наших животных вместе с Савелием. Большинство нормально выдержало переход. Троих решил на следующий день оставить в покое. У гнедого мерина из задней смены после последних подъемов дыхание восстанавливалось долго. Серая кобыла чуть хромала. Еще одна упряжная кобыла после дороги плохо ела.

Монастырский служитель, принимавший лошадей, выслушал и переспросил:

— Этих троих завтра не брать?

— До утра посмотрим. Гнедого я бы точно оставил.

— Корм им как остальным?

— Сена дай сколько съедят. Овса меньше, раз работать не будут.

Он подозвал молодого парня и велел передать на кормовой двор, каких лошадей отдельно поставить. Потом спросил у Савелия, откуда прибыли остальные и сколько овса давали в дороге. За час мы почти все закончили.

Я уже собирался идти к своему мерину, когда услышал за спиной голос:

— А отчего гнедого оставляешь?

Евфимий успел закончить встречу царевича и теперь шел через хозяйственный двор с двумя монахами. Я поклонился.

— После переходов плохо отдыхает. Подъем проходит, все уже дыхание выровняли, а он еще стоит. Есть начинает с запозданием.

Игумен посмотрел на гнедого.

— Хромает?

— Нет. Просто переход ему дается тяжелее.

— А в Слободе каким был?

Я обернулся к Савелию. Тот знал коня лучше меня.

— Крепкий. Под седлом хорош, резвый. Дальних дорог почти не было.

Евфимий выслушал и спросил:

— Значит, здесь его впервые так долго погоняли?

— Похоже на то.

Игумен еще раз посмотрел на животное. Гнедой в это время спокойно жевал сено и на больного был не очень-то и похож.

— Если посторонний человек на него посмотрит, скажет: хороший конь.

— Да, — согласился я. — Для короткой работы, может, отличный. А в дальнем переходе соседний мерин его переживет, хотя с виду проще.

Евфимий заинтересовался.

— Отчего же?

— От многого зависит. Как сложен, как дышит, сколько раньше работал, чем кормили, как быстро восстанавливается. И характер тоже. Один сам силы бережет, другой в начале прет, а к вечеру уже никакой.

Евфимий повернулся к монастырскому служителю:

— Наших подводных тоже по-разному держат?

— Конечно, отче. Старый конюх знает, кого далеко посылать, кого по ближним селам.

— А если старого конюха нет?

Служитель пожал плечами.

— Другой спросит. Люди-то помнят.

Игумен задумался и ушел.

После ужина я снова вышел к конюшням. Спать хотелось зверски, ноги после дороги болели, однако в незнакомом хозяйстве полезно пройтись вечером. У государевых лошадей выбрали навоз, подстелили солому, разнесли сено. За стеной кололи лед у водяной колоды, от дальних сараев возвращались люди с пустыми корзинами, возле кузницы двое мужиков разбирали приготовленное на завтра железо.

Днем я видел этот двор отрывками, большая конюшня, куда поставили наших лошадей, составляла только часть хозяйства.

За ней находился еще один двор, дальше тянулись навесы для подвод, сараи с кормом и отдельные загоны. Рабочих меринов держали ближе к выезду, молодняк — в стороне от постоянного движения. В другом конце несколько кобыл стояли отдельно; судя по животам, часть уже была жеребой. Я насчитал с два десятка лошадей и бросил это занятие, потому что за следующим сараем обнаружились еще.