На все ушло несколько секунд, а внутренние часы отсчитывали вечность.

Когда я выпрямился, Аксинья уже шла обратно. Она посмотрела сперва на меня, потом на упряжь.

— С лошадьми что?

— Да все хорошо.

Она больше ничего не спросила. Подошла к коробу, сама уложила сверху еще один сверток и подозвала двух служек. Те закрыли крышку, подняли короб и поставили его на повозку.

Запону никто не увидел.

Я вернулся к своему мерину, пристегнул ремень и только тогда обнаружил, что пальцы крепко сжаты. А ведь в прошлой жизни мне доводилось вытаскивать из собак рыболовные крючки, принимать тяжелые роды и ловить перепуганную овчарку в процедурной. А вот спрятать кусок золота среди женских вещей оказалось нервным занятием.

Обоз тронулся вскоре после восхода. Первые версты я прислушивался к тому, что происходит позади. Вдоль ряда кто-нибудь пускал коня — я ждал окрика. Один из людей Зюзина проехал мимо к передним телегам, потом появился сам Василий Григорьевич. Он остановил растянувшийся участок обоза, поговорил со старшим над возами, отправил двух всадников вперед и продолжил объезд.

В мою сторону он даже не посмотрел. До остановки никто из людей Елены ко мне тоже не подъехал.

На привале вернулась тревога. Женщины открыли тот самый короб прямо возле повозки. Одна достала теплую накидку, другая рылась среди свертков; Аксинья стояла рядом и помогала искать какую-то вещь. Я находился у коней достаточно далеко и видел только руки да верхнюю часть короба.

Сейчас, подумал я. Вот сейчас.

Женщина нашла то, что искала. Короб снова закрыли.

Вот так, Арс, никто не позвал.

После этого я задумался. Если кто-то рассчитывал устроить обыск утром, спрятали ее на редкость глупо. Я мог полезть в мешок еще ночью, мог отдать одежду Савелию, переложить вещи на другой воз или оставить все до монастыря. Человек, придумавший подставу, скорее всего, и рассчитывал, что несколько дней я вообще не доберусь до этого свертка.

Тогда торопиться ему незачем.

На этом я заставил себя остановиться. Придумывать, что должно было случиться через день или два, можно до бесконечности. Фактов пока хватало только на то, что запону у меня могут найти позже. При каких обстоятельствах — понятия не имею.

Пришлось вернуться к работе. Савелий показал кобылу, которая плохо ела, и я прошел с ней несколько десятков шагов, осмотрел рот, живот, осмотрел навоз. Ничего тревожного. Дорога продолжалась, лошади требовали внимания.

К полудню вокруг запоны по-прежнему никто не поднял шум. Зюзин дважды проехал вдоль обоза, занимаясь дорогой. Аксинья оставалась при Елене Ивановне. На короткой остановке сама Елена вышла из повозки пройтись, поговорила с мужем и вернулась обратно.

На ее одежде я заметил другую застежку.

Больше смотреть туда не стал. Поправил повод на своем мерине и поехал дальше вместе с конюшенными. Тот, кто спрятал запону в моем мешке, рассчитывал на долгую игру, а свой первый ход я ему уже испортил.

К последнему переходу дорога всем порядком надоела. Утром люди вставали еще в темноте и делали то же, что вчера и позавчера: сворачивали постели, выносили из изб дорожное добро, запрягали лошадей, затягивали ремни на возах. От одежды тянуло дымом и овчиной; сапоги после вечерней просушки утром все равно оставались сырыми внутри. Возницы спорили между собой, успеем ли засветло добраться.

Савелий мечтал о таком сарае, где лошадей можно поставить сразу, а не ходить по дворам с просьбами принять еще пару. Я бы тоже с удовольствием несколько дней смотрел на одних и тех же животных в стойлах, а не на ходу. После четырех переходов уже было видно, кому дорога дается тяжелее: один конь медленнее доедал корм, другой дольше отдыхал после подъема, третий бодро выходил из сарая.

А про запону-то за весь день никто и не вспомнил.

Я сперва прислушивался к каждому окрику, потом самому стало противно. Свое дело я сделал: золото лежало среди вещей Елены Ивановны, а человек, который засунул его ко мне, пока молчал.

Иван Иванович почти весь утренний переход провел верхом. За несколько дней он заметно окреп, хотя ближние все еще следили за ним. На остановках царевич спешивался, проходил немного пешком, один раз сам подошел к повозке Елены и долго говорил с ней через открытую дверцу. Когда она вышла размяться, Иван придержал ее за руку. Ехали ради нее спокойно, на разбитых местах повозку пропускали.

Женский двор к последнему дню тоже устал. Утренние сборы мало напоминали первые, когда Аксинья проверяла каждый узел и заставляла перекладывать плохо уложенную одежду. Теперь женщины старались прежде всего ничего не забыть и вовремя погрузиться. Один сверток запихнули сверху, другой пришлось держать на коленях до остановки, и никто из-за этого не устроил разбирательства. Я несколько раз видел Аксинью возле повозки Елены; она занималась своими делами и выглядела совершенно обычно. По крайней мере, пропажа золотой запоны женский двор на уши пока не поставила.

К полудню остановились у деревни. Лошадей отвели к воде, людям раздали хлеб и горячую похлебку. Я успел съесть половину миски, когда возле дороги появились Зюзин и старший над конной стражей. Перед ними стоял молодой служилый человек, которого я помнил по одной из ночевок. Парень держал шапку в руках и старался смотреть прямо перед собой.

Разговор начался раньше, чем я подошел к нашим коням, поэтому первые слова пропустил.

— На карауле спал? — спросил Зюзин.

Парень заговорил сбиваясь:

— Задремал малость, Василий Григорьевич. Меня Федька сразу поднял. Я с позавчерашнего вечера во второй страже стоял, вчера весь день верхом, а ночью опять…

Зюзин повернулся к старшему.

— Спал?

Тот помедлил.

— Спал. Недолго. Я его сменил, как узнал.

— Десять батогов. Сегодня к караулу не ставь, другого возьми.

Молодой человек поднял голову.

— Василий Григорьевич, я службу не бросал. Только присел у стены, глаза сами…

Зюзин уже спрашивал старшего, кто стоит следующей ночью при задних телегах. Парень остался перед ним с недоговоренной фразой.

Наказание откладывать не стали. За сараем нашли свободное место, двое стражников взяли батоги. Я не пошел смотреть, однако далеко уходить тоже было некуда: мои лошади стояли рядом. Батоги — толстая палка или прут, которые в старину использовали как орудие для телесных наказаний. Поэтому это наказание не слабое, удары слышались отчетливо. Парень сперва молчал, после нескольких раз все же вскрикнул.

Зюзин в это время находился у дороги. Он обсуждал с возницами, как провести телеги через низкое место впереди, и даже головы не повернул.

Через некоторое время наказанного привели обратно. Он осторожно надел кафтан и скованно двигал плечами. Старший действительно освободил его от караула и отправил ехать при телеге, так что формально Зюзин даже учел его состояние. Только причина, по которой человек уснул после нескольких суток дороги и ночных смен, Василия Григорьевича явно не занимала.

Я задержался возле парня, когда тот пытался забраться на телегу. После батогов садиться ему было больно, поэтому он сперва поставил ногу на ступицу, потом подтянулся руками. Один из товарищей молча подхватил его под локоть.

Савелий тоже смотрел.

— За сон на страже всегда так? — спросил я тихо.

— Бывает и хуже. Царевич же в дороге.

Он сказал это как-то безэмоционально. Для него ничего необычного не случилось.

Мы тронулись дальше. Через час наказание осталось позади вместе с деревней, а Зюзин снова ездил вдоль рядов, проверяя, чтобы телеги не растянулись. С его стороны все действительно работало: караульный, который заснул, больше сегодня не нес стражу; на место поставили другого; обоз шел дальше в том же порядке. А у меня от этого порядка настроение лучше не становилось.

После полудня вокруг начали попадаться другие дворы. Сначала я заметил на дороге тяжелую подводу с мешками зерна. Возница заранее свернул к обочине, пропуская нас, а на вопрос Савелия ответил, что везет монастырское. Через несколько верст встретили еще две телеги, теперь с сеном. Потом мимо прогнали коров, и один из пастухов назвал село, принадлежавшее обители.