Возле загона пожилой конюх заводил двух годовиков. Длинноногий вороной тащил человека к соседям и пытался сунуть морду через ограду. Мужик коротко перехватил повод, осадил его и только тогда заметил меня.

— Этот ваш? — спросил я.

— Наш.

— От какой кобылы?

— От Красавки.

Ответ последовал сразу.

— Жеребец?

— Сивко. Из-под Ржева его приводили лет шесть назад.

Я показал на рыжую кобылку, которая была чуть дальше.

— А та?

— Пегая принесла. Пегая сама от Рыски, Рыску еще при прежнем игумене держали.

— Всех так помнишь?

Мужик посмотрел на меня с удивлением.

— А как иначе? Хорошую кобылу с каким попало жеребцом сведешь — два года потеряешь.

Вот тебе и люди, которым попаданец сейчас торжественно объяснит основы коневодства. Старик понятия не имел о генетике, зато цену плохой случки знал. Материнскую линию держал в памяти минимум на три поколения, а про лучших жеребцов мог рассказать, какие ноги они давали потомству и какой нрав чаще переходил к жеребятам.

Я еще несколько минут расспрашивал его и выяснил, что здешние конюхи вполне осознанно оставляют молодняк от удачных кобыл, бракуют слабых, подбирают производителей, контролируют что из такого подбора получается. Все знакомое, только вместо племенной карточки — память людей, которые десятилетиями работают с одним табуном. Вот и как тут прогрессорствовать?

— А если тебя завтра в другой двор отправят?

— Значит, Фома помнить будет.

— А Фому?

Старик прищурился.

— Ты чего, коневал, хоронить нас пришел?

Я хмыкнул. Разговор оборвал Савелий. Он искал ремень от одного из государевых седел, случайно попавший вместе с монастырской сбруей в соседний сарай. Я пошел с ним и по дороге увидел еще одну сторону здешнего хозяйства. Под навесом лежали запасные колеса и оглобли, на стене висели хомуты нескольких размеров, отдельно складывали старые части сбруи, которые еще можно было починить. При монастыре постоянно ходили десятки подвод, и следы этой работы встречались повсюду.

Ремень нашелся у седого конюха, которого я раньше не видел. Он был среднего роста, зато плечами мог поспорить с хорошим кузнецом. Пальцы толстые, ногти коротко срезаны, на левой кисти старый рубец. На наше седло он взглянул один раз и сразу отдал Савелию.

— Государево. Ваши сюда вечером положили.

Потом уставился на меня.

— Ты Сухой?

— Я.

— Коневал?

— Да.

— Завтра пригодишься.

Я хотел спросить для чего, однако со стороны двора подошел Евфимий. Игумен, похоже, совершал обход: по дороге остановился у кормового сарая, поговорил со служителем, затем заглянул к нам.

— Уже познакомились?

— Да, — ответил седой. — Руки завтра посмотрим.

Мне такая рекомендация понравилась.

— А что с руками?

Конюх повел нас за сарай. В отдельном загоне стоял молодой темно-гнедой жеребец. Крупный, уже хорошо набравший тело, с мощной шеей. При нашем появлении подошел к жердям, вытянул морду, а когда старик приблизился, попытался прихватить его за рукав.

Тот заранее убрал руку.

— Вот этот.

— Что с ним?

— Холостить пора.

Я присмотрелся. Жеребец был явно здоров, насколько можно судить с нескольких шагов. Для разведения его почему-то не собирались оставлять.

— Чем провинился?

— Ничем. Нам такого жеребца не надо. Мать хорошая, отец обычный. Сам крепкий, под работу сгодится. Только норов лезет наружу. Кобыл чует — удерживай вдвоем, двух парней прихватил зубами. Еще год протянем, дурнее станет.

Решение выглядело совершенно обычным хозяйственным расчетом. Жеребцов требуется гораздо меньше, чем кобыл; каждого крепкого самца производителем никто держать не станет. Мерин спокойнее в работе, проще рядом с другими лошадьми, меньше хлопот в дороге.

— Когда?

— Утром.

— Кто делает?

Седой ткнул большим пальцем себе в грудь.

— Я. Еще двоих возьму. Валить тоже сами умеем.

Я участвовал в кастрациях и видел разные способы фиксации, правда, чую, что здешняя работа имела совсем другой набор средств, без анестезии, современных препаратов, а главное — жеребца придется уложить и удержать силами людей. Ошибка при повале легко ломает кость коню, а человек может получить копытом так, что до летального исхода недалеко будет

Учить местных я не собирался. Седой прожил возле лошадей большую часть жизни и жеребцов наверняка холостил больше, чем я за всю практику. Мне хотелось сначала посмотреть, как именно они валят.

— Утром приду, — сказал я.

— Приходи. Только под ногами не стой.

Евфимий усмехнулся:

— Государев коневал, а ты его уже со двора гонишь.

— Пусть сперва покажет, что умеет.

Я пожал плечами.

— Правильно так-то.

Старик после такого ответа подобрел и даже решил показать еще одного жеребца. В дальнем стойле оказался высокий гнедой с красивой головой и тонкой кожей. На него я сразу обратил внимание: конь выглядел дороже всего, что стояло рядом.

— Этого тоже завтра? — спросил я.

Седой аж рукой махнул.

— Этого попробуй тронь — приказчик тебя самого оскопит. За него серебра отдали столько, что мне страшно называть.

Евфимий остановился возле стойла.

— Только жеребец тех денег пока не знает.

— А что с ним?

— Красив, хорош ходом, привезен из хороших мест, — ответил конюх. — Кобыл ему лучших давали. Третий год ждем большого приплода.

— И как?

Старик скривился.

— Хуже, чем от нашего старого Чалого. Некоторые кобылы после него опять гуляют, жеребят выходит мало. Из тех, что выросли, пока ни одного такого, ради которого его и брали.

Евфимий посмотрел на дорогого производителя и совершенно серьезно произнес:

— Еще год так поработает — отдадим тебе. Сделаешь самого дорогого мерина на Волоке.

Седой расхохотался.

— Такой мерин хоть телегу игумена возить должен.

Я тоже засмеялся. Жеребец тем временем сунул морду в кормушку и занялся сеном, равнодушный к обсуждению собственного мужского будущего.

— А если серьезно? — спросил я.

Евфимий пожал плечами.

— Серьезно его пока никто резать не даст. Конь дорогой, здоровый, покупали ради приплода. Конюхи гадают: одни на кобыл грешат, другие на жеребца. Потом как-нибудь посмотришь и его.

На этом разговор о дорогом гнедом закончился. Евфимий ушел к внутреннему двору, седой стал запирать сарай. Мы с Савелием двинулись обратно. Перед тем как лечь, я еще раз заглянул к своим лошадям, проверил гнедого после дороги и только потом отправился спать.

Утром монастырский коновал собирался валить жеребца. Профессиональное любопытство раздирало. Посмотрим-посмотрим как тут такими операциями занимаются.

Глава 18

До завтрака я пришел к конюшенному двору. В стойлах раздавали сено, в проходах убирали навоз, у открытых дверей белел пар от конского дыхания. Мороз за ночь прихватил землю. Я бы с удовольствием проспал еще час, только вчерашний разговор с Евфимием и обещанное холощение подняли меня раньше монастырского колокола.

Терех уже занимался жеребцом. Седой коновал работал не один: рядом стояли трое взрослых помощников, один держал коня на недоуздке, еще двое готовили место за сараем. Никто не собирал любопытных, мужики двигались по привычке, как наши хирурги перед плановой операцией, только вместо халатов на них были овчинные кафтаны, а вместо операционной — двор.

Я подошел к темно-гнедому. Вчера из-за изгороди он казался крупнее, при хорошем свете я разглядел его. Молодой, хорошо обросший к зиме, с широкой грудью и сильным крупом. Жиром его не раскормили, мышцы под шерстью прощупывались. На передних ногах копытный рог чистый, бабки крепкие.

Терех дал мне закончить осмотр, хотя по лицу было видно, что все это он уже проделал раньше.

Я попросил помощника придержать голову и осторожно прошел рукой под живот. Жеребец напрягся, переступил задними, прижал уши.

Жеребец недолго терпел. Когда я отошел, он резко развернул голову и попытался прихватить меня зубами. Помощник успел укоротить повод.