Ей ответили сразу с трех сторон. Я остановился возле стены. Аксинья меня увидела, только не спешила приветствовать.

— Если по делу пришел, говори. Если глазеть — отойди, проход загородил.

Тон был такой, что прежний я, пожалуй, действительно отошел бы.

— Я еще не решил, по делу мне или нет.

Она даже не улыбнулась.

— Решишь — скажешь, — бросила она и отвернулась к очередному сундуку.

До сих пор я не видел работу Аксиньи со стороны. Она знала, какой сундук принадлежит Елене, а какой ее женщинам, что отправят вместе с сней. Помнила, у кого лежит запас белья и кому передавали ключи. За свечами она тоже следила. При этом, никакого списка у нее не было перед глазами.

В моем прошлом у нас работала Тамара Петровна, по должности заведующая хозяйством в медблоке. Через два дня без нее хирурги начали бы искать стерильные простыни в холодильнике, а корм для стационара почему-то обнаружился бы возле бухгалтерии. Аксинья напомнила ее. Тамара Петровна распоряжалась запасами для операций и пачками перчаток. Аксинья распоряжалась мехами, свечами, полотнами и дорожными сундуками.

Одна из женщин принесла свернутую меховую одежду. Аксинья развернула край и сразу нахмурилась.

— Это откуда?

— Из княгининых.

— Какого сундука?

Женщина назвала. Аксинья сама подошла к сундуку, перебрала вещи сверху и попросила подать еще один сверток. Второй мех оказался плотнее и явно дороже.

— Вот этот я клала, — сказала Аксинья. — Кто поменял?

Первая служанка сразу начала оправдываться, что она только укладывала, а Марфа велела хороший оставить в Слободе. Дорогой, жалко пачкать в дороге, поездка ведь ненадолго.

Аксинья позвала Марфу. Та пришла с видом человека, уверенного в собственной правоте. Объяснила примерно то же самое: в монастыре княгиня все равно будет в теплых палатах, мех можно взять похуже, а хороший поберечь.

Аксинья даже голос не повысила.

— Если Елена Дмитриевна захочет оставить хороший, она сама скажет. Ты зачем решила за нее?

— Я для бережения.

— Свое береги. А этот вернуть в дорожный сундук.

Марфа хотела продолжить, однако Аксинья уже повернулась к женщине с ключами.

— Запиши, какой положили и кто менял укладку. А то потом половину дня искать будем, отчего в одном сундуке одно, а в другом другое.

Через несколько минут хороший мех вернули на место, худший унесли. Ключ Аксинья снова забрала себе.

Я невольно усмехнулся, и она это заметила.

— Что смешного?

— Понял наконец, почему здесь все еще можно что-нибудь найти.

— Иди уж, понятливый.

Аксинья все-таки чуть улыбнулась.

— В конюшне тоже все сами знают?

— Нет. Там Савелий. Теперь понял: в каждом хорошем хозяйстве должен быть человек, которого остальные стараются не сердить лишний раз.

— Ступай к своему Савелию.

— Уже поздно. Я теперь знаю, кто здесь страшнее.

Аксинья фыркнула и снова занялась делом, правда говорила уже мягче.

Через минуту она глянула на мою левую руку, уйти я уже не успел.

— Покажи.

— Что?

— Повязку.

За день полотно посерело от пыли. Пока лазил среди лошадей и телег, о собственной руке вспоминал только тогда, когда начинало ныть.

— Нормально все.

— Садись.

— Там лошади…

— Проживут без тебя чуток.

— Ты не знаешь наших лошадей.

— Зато тебя знаю.

Спорить я не стал и сел на лавку возле стены. Аксинья принесла воду и чистое полотно, потом села рядом. Она развязывала старую повязку и через мое плечо продолжала командовать женщинами.

— Тот сундук уже можно закрыть. Ключ мне принесите. И сушеное туда больше не кладите, прошлый раз потом все травой пахло.

— Ты вообще отдыхаешь? — спросил я.

— Когда такие, как ты, не мешают.

Она сняла грязное полотно и недовольно посмотрела на руку.

— Кто тебе так перевязал?

— Очень хороший человек.

— Руки бы ему оторвать.

— Вот теперь даже обидно. Мне нужны мои руки.

Аксинья наконец рассмеялась. Потом легонько шлепнула меня чистым полотном по плечу.

Она промыла кожу. Боли почти не было, только неприятно тянуло при некоторых движениях.

И тут я вдруг «вспомнил»: Аксинья стоит у колодца в черном платке, рядом говорят о покойном муже. Сухой держится в стороне и знает, что сегодня подходить не следует. Через миг Аксинья снова перевязывала мне руку.

Аксинья была вдовой. Это знал прежний Сухой. Муж умер несколько лет назад, с тех пор она осталась при женском дворе. По местным меркам после вдовства к женщине относились как после наступления старости. Девкой Аксинью уже давно никто не считал, замужней тоже. Вдова занимала отдельное положение.

Старой она никак не выглядела. Шестнадцать давно минуло, и прекрасно. По моим меркам передо мной сидела молодая женщина, у которой впереди целая жизнь, а здесь рядом с девчонками лет пятнадцати ее уже принимали за старуху.

Аксинья поймала мой взгляд.

— Чего опять?

— Думаю.

— Опасное дело.

— Есть такое, да.

Она стала накладывать новое полотно.

— Про что думаешь?

Стоило промолчать, но я спросил:

— Вдова — это, значит, уже все?

— Что все?

— Ну, молодость кончилась и остается меха пересчитывать?

Аксинья повернулась ко мне всем корпусом.

— Ты чего несешь?

— Пытаюсь понять.

— Я вдова. Мне перед кем красоваться?

Я сдержал ухмылку.

— Это ты зря решила. Я, выходит, весь день тут хожу совершенно напрасно.

Она несколько секунд просто смотрела на меня, потом заметно покраснела. Я даже сам удивился, насколько удачно получилось.

— Дурак, — сказала Аксинья и отвернулась к полотну.

— Зато зрение пока хорошее.

После этого Аксинья еще сильнее покраснела. Дальше я продолжать не стал.

Аксинья закончила перевязку и проверила, свободно ли двигаются пальцы. Потом резко поднялась.

— До вечера эту руку в грязь не суй.

— Постараюсь.

— Плохо стараешься.

— Теперь-то у меня появилась дополнительная причина.

Она снова стояла возле сундуков и распоряжалась ключами, только теперь старалась не поворачиваться в мою сторону. Я поднялся с лавки, проверил повязку и пошел обратно к конюшням.

У самых дверей она все-таки окликнула:

— Арсений.

Я обернулся.

— Повязку потом покажешь.

— Обязательно.

Эх, хороша, девица все же. Весь день я ходил с довольной физиономией. К вечеру возле лекарских вещей появился новый служка.

Старший лекарь проверял дорожный сундук перед отправкой. Рядом стоял незнакомый плотный мужик лет тридцати пяти с короткой темной бородой. Держался он спокойно, одежда простая, почти такая же, как у десятка дворовых людей, и поначалу я решил, что после смерти прежнего помощника просто нашли замену.

Лекарь называл нужные в дороге вещи. Новый человек подавал свертки со скляницами и иногда путался, где что лежит. Зато за людьми вокруг следил внимательно. Любые полотна и воду принимал сам, расспрашивал принесших. Стоило лекарским людям отвернуться, как служка прикрывал сундук.

Я насторожился. Имя нового служки я узнал случайно. Старший лекарь попросил:

— Тихон, подай малый сверток, тот, что у края.

Тихон подал сверток и снова прикрыл крышку. Я постоял еще немного и пошел дальше. Если это обычный служка, узнаю потом. Если человек Богдана, все равно ничего интересного мне сейчас не расскажет.

Утром подготовка уже подходила к концу. Возницы принимали телеги, конюхи выводили первую смену. Мне показали моего коня — крепкого темно-гнедого мерина с широкой спиной и добрым характером.

Я осмотрел мерина, проверил подпругу. Савелий стоял рядом.

— Хорош? — спросил он.

— Хорош.

— Тогда чего морда недовольная?

— Я рассчитывал на коня посложнее, в знак уважения.

Савелий хмыкнул.

— Уважение будет, коли доедешь и никого по дороге не растеряешь. Этот людей не боится. Тебе еще на чужих коней смотреть, зачем свой дурной нужон?