Во дворе таскали к конюшням охапки сена и проверяли упряжь.

Я пошел обратно к лошадям и решил пока оставить государственные тайны государственным людям.

С утра возле конюшен прибавилось людей. Подводили верховых и выводили упряжных. К конюшням таскали седла с потниками, следом несли ремни и мешки с овсом. У стены складывали запасную сбрую и подковный инструмент, возле телег — сундуки со свертками. Вещи царевича собирали отдельно. Особо укладывали лекарские припасы, к ним добавляли дорожную посуду, теплую одежду, корм на первые переходы и церковные дары. Я ожидал карету с десятком всадников и несколько телег, а увидел целое хозяйство.

Савелий нашел меня среди этой суеты и ткнул пальцем в первый ряд.

— Под царевича выбирают. Глянь, коли Государь тебя для того и оставил.

Мне стало интересно. До сих пор лошади шестнадцатого века попадались мне по одной, от Воронца до ямского мерина. Теперь передо мной стояло несколько десятков животных разного назначения. Наконец было с чем сравнивать.

Первым бросался в глаза высокий вороной жеребец, ухоженный до блеска. Шея длинная, ноги хорошие. Голова легкая, сам жеребец — красавец.

— Аргамак? — спросил я.

Савелий одобрительно посмотрел.

— Аргамак. Хороший.

Здесь так называли дорогих восточных верховых, их происхождение ценилось почти так же, как сами качества коня. Такой под царевичем смотрелся правильно, быстрый и дорогой, под стать седоку.

Чуть дальше стоял совсем другой конь. Ростом он не вышел, шея самая обычная. Грудь у него была широкая, ноги сухие. Круп тоже был крепким. На фоне аргамака выглядел простаком. Я попросил провести его по двору и отметил хороший свободный шаг.

— Откуда?

— Ногайский, — ответил Савелий. — Давно у нас.

А этот был уже интереснее с практической точки зрения.

В мое время люди, далекие от лошадей, почему-то часто представляли боевого коня огромным. Что-то между тяжеловозом и памятником, чтобы копыта размером с тарелку и всадник сверху выглядел героически. Для московского служилого человека такой подарок стал бы хорош примерно до первой дальней дороги.

Война здесь была конной. На одной лошади ехали, на другой везли запас. Сменный конь мог понадобиться в любой день. Всех требовалось кормить, а корм еще надо было где-то взять. Чем больше туша, тем больше она съедает. Степные лошади были выносливы и хорошо выдерживали длительную работу. Овса им нужно было меньше, чем рослому красавцу.

Я провел рукой по спине ногайца. Сотни лет люди оставляли в производители тех животных, которые выживали и работали в нужных им условиях. Так шел обычный отбор, хотя хозяин слова «селекция» никогда не слышал.

— Под кого его ставят?

— В запас царевичу. Если верхового сменить придется.

Хорошо. Аргамак годился для выезда, а в долгой дороге такой степняк мог оказаться полезнее.

Дальше держали лошадей попроще. Людям двора давали крепких верховых, а под телеги ставили спокойных меринов и кобыл. Многие подошли бы и для крестьянского хозяйства: на них можно возить и пахать. Строгого современного разделения на десятки пород здесь не было. Коня прежде всего оценивали по тому, откуда он, как сложен, что умеет и для чего годится.

Раньше мне это казалось очевидным, хотя толком я об этом не думал: для каждой работы требовался свой конь.

Служилому человеку нужен верховой, который долго несет всадника. На яму особенно важна выносливость. Крестьянину скорость вообще может быть делом десятым: ему нужно спокойное животное, которое способно тянуть соху с телегой на том корме, который хозяйство сумеет заготовить.

А государев двор хотел все сразу: красивых коней под царя и царевичей, быстрых для гонцов, выносливых для дальней службы, сильных в упряжь, кобыл для разведения и жеребцов, которыми потом станут крыть лучшие матки.

Вот тут я и упирался в настоящую проблему.

Лошадей стране нужно огромное количество, а хорошая лошадь за один год не вырастает. На войне лучших теряли быстро. Сначала выбирают крепкого жеребца, потом несколько лет растят и берегут ему ноги. Приучают к седлу, а затем к шуму оружия. После этого он может пропасть в одном походе из-за раны, дурной дороги, голода или человека, который решил, что конь железный.

Я оглянулся на ряды и впервые понял, почему Москва так охотно берет лошадей из степи. Купить готового хорошего коня быстрее, чем ждать собственного несколько лет. Только зависеть от чужих табунов тоже удовольствие сомнительное.

И вот здесь ветеринар во мне начал ворочаться. Если бы мне дали лет двадцать и право на разведение, лучших кобыл для верховой и дорожной службы я держал бы отдельно от рабочих. Записывал бы хотя бы, от какого жеребца получен молодняк, кто из потомства оказался крепким, у кого посыпались ноги, кто спокойно выдерживает тяжелую работу.

А ведь здесь половина конюхов знала происхождение хорошего жеребца лучше собственной родни, однако все держала в голове. Умрет старик — вместе с ним потеряется кусок хозяйственной информации. А это плохо.

— Чего задумался? — спросил Савелий.

— Считаю, сколько лет надо, чтобы из плохого коня сделать хорошего.

Он усмехнулся.

— Плохого не сделаешь. Хорошего от хорошего растить надо.

Я посмотрел на него.

— А записываете, от кого жеребята?

— Хороших помним.

— Всех?

Савелий посмотрел на меня с легким сожалением.

— Арсений, у меня людей меньше, чем ты вопросов задаешь.

Тут я урезал свой мысленный план государственного коневодства.

Среди лошадей первой смены мне показали гнедого мерина, который три дня назад оступился во дворе. Хромоты почти не осталось, только на крутом развороте он берег ногу. Я предложил отправить его запасным, и Савелий сразу согласился. Затем мы дошли до пары под тяжелую дорожную колымагу. Один конь работал вчера, второй отдыхал, и я уже хотел разнести их по разным упряжкам, когда старший конюх из людей царевича остановил меня.

— Эти вместе давно ходят. Рыжий горяч, серый его держит. Разведешь — больше беды получишь.

Попросил провести пару и убедился: старик прав. Рыжий рвался вперед первые шаги, серый шел ровно, и через несколько десятков саженей оба выровнялись.

Поэтому оставил их вместе. Я ценил людей, которые действительно знают свою работу и вовремя меня поправляют.

С телегами тоже нашлось занятие. Одну из телег женского двора нагрузили заметно тяжелее. Перекладывать сундуки никто не хотел: за каждым был свой человек с ключом и счетом. Зато мешки с кормом и несколько свертков удалось перенести туда, где еще оставалось место. Возница сам показал, что можно снять, чтобы потом ничего не искать.

К вечеру я заменил двух сомнительных животных в первой смене и еще одного отправил в запас. Остальное люди сделали сами, причем большую часть — раньше, чем я успевал открыть рот, здесь хватало опытных людей и хороших лошадей. Слабость хозяйства была в другом. Опыт хранил каждый для себя, лучших животных разбирали по разным службам. В походах постоянно теряли поголовье, а нового хорошего коня приходилось растить годами.

Задумавшись, я чуть не столкнулся с Аксиньей. Она оказалась там, где я меньше всего ожидал встретить знакомого человека, — посреди женских сборов. До этого мне казалось, что в хозяйстве Елены она занимается всем понемногу: приносит еду, передает поручения, находит нужных людей, сует мне чистое полотно. Теперь выяснилось, что «понемногу» я понял неправильно.

Во дворе перед палатами стояли раскрытые сундуки. Женщины носили белье, теплые вещи, обувь, ткани, свечи, мешочки с сушеными яблоками и еще десяток вещей. Назначение многих с первого взгляда оставалось загадкой. Одни считали и связывали свертки, возле корзины две женщины спорили. Аксинья распоряжалась посреди этой суеты, и подходить к ней с праздным разговором хотелось все меньше.

— Этот сундук закрыть, — распорядилась она. — Ключ мне. Свечи переложить отдельно, сверху ничего тяжелого не ставьте. Княгинины башмаки кто унес?