Кормить его сразу после приступа я не рискнул: дал еще пару ложек воды и велел лежать смирно.

Ближе к двум часам дня нутро Ивана наконец успокоилось. Приступы рези стали короче, воду желудок держал уже больше часа, и царевич даже попытался свесить ноги с постели на пол. Пришлось встать у него на дороге, нависнув здоровым плечом. Померившись со мной тяжелым взглядом, наследник тяжело вздохнул и убрался обратно под мех. Бельский в этот момент кивнул мне и ушел. Неужели доверился, наконец?

Я позволил принести царевичу немного теплого варева.

С поварни тем временем попытались притащить целый пир: помимо жидкого варева на подносе высилась копченая стерлядь, сочились медом моченые яблоки, лежал свежий калач и еще пара мисок с жирным взваром. Развернув слугу со всей этой снедью обратно в сени, я оставил только плошку с пустой кашей. Дворовый глянул на меня как на умалишенного, словно я царскую честь втоптал в грязь, благо не посмел спорить.

Ивану досталось всего три деревянных ложки жидкой размазни.

Сглотав их в мгновение ока, он нетерпеливо потянулся за добавкой, но я отодвинул миску. Царевич одарил меня взглядом, сулящим как минимум четвертование, и натянул одеяло до подбородка. Впрочем, здоровая злость на голодный паек радовала.

Следующий час прошел в томительном ожидании, однако каша прижилась без последствий.

К вечеру я позволил скормить ему еще полмиски. Иван ел уже не торопясь, тяжело роняя веки между глотками от навалившейся слабости, но тошнота не возвращалась.

Вместе с самочувствием больного менялось и поведение лекарей. Если поутру немцы оглядывались на старшего доктора, то к сумеркам младший служка сам замирал у постели с кувшином и безропотно ждал моего знака. Другой подручный, собравшись сунуть больному какую-то притирку от жара, сперва ткнул склянку мне под нос и без споров унес ее обратно в сундук.

Никакой гордости эта покорность не вызывала. Чем послушнее лекарская челядь выполняла мои приказы, тем отчетливее я понимал простую вещь: в случае ночного мора вся вина до последней капли падет на мою шею.

В палатах сгустились синие сумерки. Перетерпев очередной короткий спазм в животе, Иван сделал глоток из поданного ковша, откинулся на лавку и выразительно уставился на пустую плошку из-под каши.

Поглядев на его серое, но оживающее лицо, я прикинул, что еще три ложки пшена он за сегодняшний день вполне заслужил.

Ближе к вечеру, когда служка принялся запаливать свежие сальные свечи, в покой бесшумно скользнула Аксинья со свертком беленого холста от Елены Ивановны. У порога она замешкалась, оглядывая комнату: утром Сухой сидел в яме на цепи, а теперь лекарские подручные ловят каждый мой взмах брови. Девка была на диво хороша — статная, с высокой грудью под суконной душегреей и тяжелой русой косой. В жилах Сухого при ее появлении кровь привычно и сладко толкнула в голову, да и я сам, признаться, с трудом отвел глаза от ее плавной походки.

Приняв холст здоровой правой рукой, я негромко поблагодарил. Аксинья мельком глянула на мою перевязь, затем перевела тревожный взор на царевича, лежавшего с закрытыми глазами. Лишних вопросов задавать не стала, только помогла раскатать чистую ткань на краю стола.

Полотно пахло травой, без застарелых пятен и аптечной вони. Лекарский служка сразу потянулся с ножом отрезать лоскут, хотя еще пять минут назад выносил во двор помойную лохань.

— Руки в тазу ополосни сначала, — осадил я парня.

Тот недоуменно захлопал глазами, однако перечить не посмел и торопливо плеснул воды на пальцы. Старый немец проследил за этим и бросил, что от нечистых тряпиц раны у ратников гноятся вдвое чаще.

Толковать местным про невидимую заразу и микробов было без надобности: толковый конюх и без латыни знает, что после гнилого копыта нельзя лезть к жеребенку с немытыми руками.

На закате с поварни приволокли новый кувшин с настоем сушеной малины. Незнакомый холоп понес его прямиком к царевичу, но наш служка встал на пути:

— Сперва на стол ставь.

Холоп недовольно дернул плечом, но подчинился. Служка тут же въедливо допросил его: кто взвар варил, кто через сени тащил и где посуду мыли. Только после этого плеснул на пробу в чашку и подал мне. О, это видимо люди Бельского прониклись и следят за любой утварью в комнате царевича. Радует.

Аксинья, перед самым уходом подошла к постели, бережно оправила мех на груди царевича и тихо передала поклон от Елены Ивановны. Иван открыл воспаленные глаза, тревожно спросив о жене. Аксинья успокоила его вполголоса: царевна отдыхает, дитя в утробе шевелится, повитухи сидят неотлучно.

С лица царевича сошла судорожная складка. Он велел передать супруге, что придет к ней сам, как только встанет на ноги.

Поклонившись, Аксинья выскользнула за дверь.

Ближе к ночи внимание Ивана Ивановича переключилось на то, что творилось за дубовыми дверями покоя. Если весь день его мысли крутились вокруг рези в животе, рвотной лохани и глотков воды, то теперь он чутко вслушивался в скрип половиц в сенях и дважды выспрашивал у слуг, не вернулся ли Бельский. На третий раз и вовсе велел послать за ним верхового.

Эта перемена радовала, когда заболевший человек начинает лезть в дела и рычать на челядь, сил у него явно прибавилось.

Богдан Яковлевич задерживался. Вместо него в покой протиснулся гонец в заляпанном дорожной грязью охабне, от которого разило мокрой конской шерстью. Отвесив царевичу поясной поклон, служилый доложил, что с западного рубежа только что прискакал вестовой.

Иван Иванович мгновенно распахнул глаза:

— От Пскова весть?

Гонец отвечал с оглядкой: грамоту везли через несколько станов, а подробные расспросные речи уже понесли Государю. Царевич рывком сел на подушках, гневно потребовав выкладывать все, что слышал в конюшнях и приказной избе.

Я собрался подойти к ложу, опасаясь, как бы от резкого движения снова не открылась рвота, но передумал: держится сам, молодец. Да и интересно что за вести с Пскова.

Школьная память о тех событиях сохранила немногое: Баторий, осада Пскова, стрельцы устояли, а вся Ливонская война для Грозного кончилась тяжелым миром. Где-то там бились воеводы Шуйские, свистели польские ядра, и тысячи людей расплачивались жизнями за государевы амбиции.

Гонец говорил путано и сбивчиво. Под Псковом ливонские и венгерские полки снова пробили брешь в каменной стене, но защитники встретили их огнем и выбили из пролома. Царевич жадно ловил каждое слово, расспрашивая о воеводах, о подвозе зелья и свинца, о том, сумели ли прорваться на помощь свежие сотни. Услышав, что про запасы хлеба в осажденном городе сведений нет, Иван с досадой хлопнул ладонью по собольему одеялу и велел немедля сыскать дьяка, читавшего грамоту.

Для него эта осада была живым нервом, он знал по именам каждого сотника и помнил численность полков. Отослав служилого, царевич перевел дыхание. Я подал ему ковшик.

Вскоре дверь отворилась, впуская Бельского. Богдан Яковлевич принес более веские вести: Псков держался, панские полки умылись кровью у Покровской башни, и вокруг крепости начиналась вязкая осада.

— Наряд осадный еще бьет по башням? — напряженно спросил царевич.

Бельский устало повел плечом:

— В последней отписке значилось — били. А что в сей час творится, одному Господу ведомо, дорога дальняя.

Он распорядился собрать к ночи всех приказных людей, прибывших с западной дороги. Бельский спорить не стал, принимая волю наследника как должное, хотя тот все еще лежал в исподнем.

— Государь псковские грамоты читал? — в упор спросил Иван.

— Читал, Государь царевич, сам в руках держал.

— И что повелел?

— Людей собирают, заставы укрепляют, — уклончиво отозвался опричник. — Все нужные указы Государь вершит сам.

Ивана такой ответ взбесил, он требовал немедля принести списки полков и саму грамоту. Услышав, что бумаги заперты в государевой опочивальне, царевич откинул меховое одеяло и свесил босые ноги на доски пола: