— Не знаю, Государь. Врать не стану.

Царевич открыл глаза, а отец даже бровью не повел, впившись в меня взглядом:

— Совсем ничего не ведаешь?

— Лишнего обещать не буду.

Иван Васильевич медленно пригладил бороду пальцами. За правду здесь редко жаловали, однако когда единственный наследник балансирует на краю могилы, стоило прислушаться к правде. А то, что Грозный не самодур, я еще из учебников знал.

Немец попробовал было встрять, забормотав, что оставлять больного без присмотра и капель — великий грех против медицины, но царь оборвал его взмахом руки:

— Ты вчерась питье подавать велел?

— Я, великий Государь, но не моя рука…

— Кто подал — сыщут без тебя.

Вот значит как. Судя по оговорке, лекарь не в курсе где его помощник и все стрелки перевел на него. И как его самого еще в темницу не впихнули на всякий случай. Я покосился на Бельского, тот внимательно слушал все что говорилось в этой комнате. Оглядев покой, царь принял решение:

— До утра Сухого слушать во всем. Лекарям от постели не отлучаться. Задумаете дать каплю снадобья — сперва ему покажите. На рану без его спроса тоже ничего не мазать.

У меня даже плечо перестало ныть от неожиданности.

— Государь… — попытался пискнуть лекарь.

— Никто тебя взашей не гонит, хотя надо бы, — осадил его Иван Васильевич. — Стой и гляди. Только вчера ты напоил царевича чудным зельем, досыта хватило.

Немец низко согнулся:

— Воля твоя, Государь.

Приплыли. Так вчерашний узник поруба получил право распоряжаться у постели наследника. Правда радости от этого никакой не было, на руках оставался полуживой парень с сотрясением мозга, многолетней ртутной интоксикацией и непонятным ядом в желудке.

Иван Васильевич подошел ближе, заглядывая мне в лицо:

— Ежели сыну хуже станет, с твоей шеи голова слетит.

— Понял, Государь.

— А кто мимо тебя что в чашу нальет — рядом с тобой на плаху ляжет.

Лекарские подручные втянули головы в плечи.

Тут подал голос царевич:

— Тятя, я пока в своем уме и говорить могу.

— Вот и подай голос, если Сухой дурить начнет.

— Я за ним с ночи приглядываю, — хрипло отозвался Иван. — От лекарей больше дурости вышло.

Оглядев меня с ног до головы, Государь ткнул посохом в сторону конвоира-стрельца:

— Железо с него скинь. Как он сына лечить будет станет в колодках?

Стрелец засуетился, загремел ключами и со второй попытки отомкнул замок. Стянув кандалы, я принялся растирать сбитое до сукровицы запястье, с наслаждением сжимая и разжимая пальцы.

— Поди, рад? — царь неотрывно следил за каждым моим движением.

— Рад, Государь.

Иван Васильевич тяжело прищурился, в глубине его зрачков мелькнуло что-то опасное:

— Ты прежде шапку мял да в пол глядел, а нынче больно складно баешь.

Вот и от царя прилетело. Стоявший у двери Бельский едва заметно подобрался.

— В порубе посидел, Государь. После этого и не так заговоришь. Времени подумать вдосталь было.

Царь долго вглядывался в меня, словно решая, позвать палачей сейчас или погодить, но все же отвернулся к сыну. Не поверил, конечно, просто отложил до поры.

Царевич снова попросил пить. Взяв ковш из рук служки, я сам отмерил ровно три глотка и подал Ивану. Наследник выпил, со вздохом уронил голову на подушки и смежил веки. Иван Васильевич заботливо поправил соболий мех на его плече, постоял немного и направился к выходу. Бельский бесшумно двинулся следом.

У самых дверей царь придержал шаг и негромко бросил опричнику:

— Богдан.

— Слушаю, Государь.

— Того пса, что склянку отроку передал, из-под земли достань.

— Ищем.

— Живым бери, чтобы до застенка донес на своих ногах.

— Все сделаю, Государь.

Дубовая дверь со скрипом затворилась за самодержцем. Бельский остался в покое, медленно повернулся ко мне и уставился на меня немигающим взглядом.

Глава 9

К полудню я усвоил, с какой пугающей быстротой меняется человеческая участь при государевом дворе. Еще на рассвете стрелец натягивал цепь у меня на запястье, а теперь лекарский отрок, прежде чем сунуть ковш с водой царевичу, испуганно заглядывал мне в глаза и ждал отмашки. Приходилось показывать пальцами, сколько глотков отмерить.

Вот и вся моя внезапная власть над царскими покоями.

Самому Ивану от этих порядков становилось легче, но не сильно. После короткого утреннего затишья его нутро снова взбунтовалось, правда, вывернуло на этот раз одной лишь водой с желтоватой пеной. Опорожнив желудок, царевич долго лежал на боку, подтянув худые колени к животу. Лицо его совсем осунулось, нос заострился, а на виске выступили крупные капли холодного пота. Заставив его прополоскать рот чистой водой, питье я на время отобрал.

Лекарская челядь наблюдала за моей возней с затаенной злобой. Их ремесло веками держалось на понятном правиле: коли знатному человеку худо, надо расшибиться в лепешку, но сотворить хоть какое-то видимое действие. Натереть виски уксусом, влить горячего вина с перцем, вскрыть жилу на руке, наложить горчичник. Я же полдня занимался тем, что связывал им руки и не давал проявлять это усердие.

В моей ветеринарной практике владельцы породистых жеребцов точно так же сходили с ума от вынужденного бездействия: если конь стоит под капельницей, хозяину нужно подергать трубку или всыпать зверю лишнего порошка «для надежности». Людям трудно принять простую мысль, что иногда лучшая врачебная помощь — убрать лишние склянки, дать организму продышаться и не прозевать беду.

Только за спиной у меня сейчас стоял не богатый коннозаводчик, а непредсказуемый Государь всея Руси.

К постели я подходил каждые десять минут. Иван Иванович на оклик отзывался, пальцы на обеих руках сжимал с одинаковым усилием, мути в зрачках не прибавилось. Каждая судорога выматывала его до предела, однако между приступами боль понемногу отступала. К нашему неотрывному надзору царевич относился со все большим ожесточением.

Сильнее всего его бесило помойное ведро.

После первого же приступа служка пристроил деревянную бадью прямо возле изголовья и косился туда всякий раз, стоило больному пошевелиться. Царевич дважды сердито отпихивал посудину сапогом, служка тупо возвращал ее на место, пока я не приказал убрать лохань подальше в угол к печи. Иван проводил ведро взглядом и посмотрел на меня с благодарностью, мало кому понравится лежать под прицелом мужика, напряженно ждущего, когда тебя снова вывернет наизнанку.

Пить царевич требовал беспрестанно — жар в пересохшем рту мучил его сильнее голода. Воду я давал по два мелких глотка, выжидая четверть часа. Иногда она приживалась, иногда нутро не выдерживало, и приходилось снова подхватывать больного под плечи.

За этими хлопотами незаметно утекли добрых три часа. Без привычных часов время приходилось мерить по движению мутного солнечного пятна на дощатом полу, чаду сальных свечей да колокольному звону с надвратной башни. Ближе к полудню желудок скрутило уже у меня самого: после сырого поруба любая горячая похлебка казалась пределом мечтаний.

Еду в покои притащил незнакомый холоп. В грубой деревянной миске дымилась жидкая пшенная каша на воде, рядом лежал ломоть кислого ржаного хлеба и немного пареной капусты.

Примостившись на лавке у выхода, я принялся за еду одной правой рукой. Левая под холщовой перевязью ныла, отдавая тупой болью от локтя к плечу, хотя пальцы шевелились исправно и сильного отека не надуло. Врачевать самого себя времени не оставалось: раз рука держится, доживет.

Запах теплого хлеба дотянулся до постели.

Иван приоткрыл воспаленные глаза и уставился на мою миску с такой немой тоской, в которой безо всяких слов читался волчий голод. Я только выразительно показал пальцем на свой живот, остужая его пыл. Царевич злобно скрипнул зубами и демонстративно отвернулся лицом к стене, словно обиженный дворовый пес, у которого хозяин силой отобрал лакомую кость.