— Кафтан подай!

Служка у сундука испуганно уставился на меня, не зная, чьему приказу подчиняться. Удивительно, как быстро челядь переложила на мои плечи ответственность за штаны царевича.

Иван уперся ладонями в край лавки, качнулся и встал во весь рост. На миг показалось, что он удержится, но тут худые колени мелко задрожали, лицо посерело, и царевич намертво вцепился в деревянный столбик кровати:

— До батюшки сам дойду…

— На карачках до порога разве что доползешь, — осадил я его, придвигая лавку. — Сядь обратно, покуда не грохнулся.

Иван злобно насупился, но упрямства хватило лишь на пару секунд — слабость взяла свое, и он бессильно опустился на лавку. Служка торопливо поднес ковш, царевич сделал глоток и затих, тяжело переводя дух.

Тут Бельский к моему удивлению меня не осадил, видать сам мечтал пару ласковых ему сказать. Он обронил:

— Ты и прежде под Псков с полками рвался, Государь царевич. Батюшка не пустил, а нынче и подавно не пустит.

Иван вскинул на него яростный взгляд:

— Я помню, куда меня не пустили.

В воздухе повисло что-то нехорошее. И меня вдруг настигли воспоминания, уже мои, не Сухого. А ведь в исторических источниках одной из причин той роковой ссоры называли не женские наряды, а яростное требование царевича дать ему войско для снятия осады со Пскова. И вот этот человек сидел передо мной в одной рубахе, дрожа от бессилия и сгорая от жажды броситься на войну вопреки воле Грозного. Безумец он все же.

Поняв, что сегодня до государевых покоев ему не добраться, Иван Иванович велел Бельскому доставить любые свежие вести, как только откроются ворота Слободы. Бывший опричник поклонился и вышел.

Царевич снова дернулся к одежде, но я забрал кафтан из рук служки и бросил обратно на сундук:

— Не гневи Бога. До утра лежи.

— Належался уже, бока болят! — огрызнулся Иван.

Я выразительно указал на его дрожащие икры. Царевич не стал спорить, к счастью, сам залез под мех, но велел положить платье рядом на лавку, чтобы было под рукой.

Устроившись на подушках, он прикрыл воспаленные веки и негромко наказал слуге разбудить его, если ночью прибудет верховой из-под Пскова.

Опустившись на дальнюю лавку, я вытянул ноющие ноги. В моем прежнем понимании царевич Иван был лишь бессмысленной жертвой царского посоха, застывшей на знаменитой картине Репина. Но ведь передо мной оживал упрямый, гордый и опасный наследник огромного царства. Выживет ли он?

После полуночи промежутки между приступами стали заметно длиннее. Иван Иванович ворочался от тупой боли в кишках, тяжело вздыхал и искал прохладное место на подушках, однако затем проваливался в сон на полчаса, а под третьи петухи проспал почти целую сальную свечу.

Привалившись спиной к бревенчатой стене, я следил за его общим состоянием. Рвоты не было, вода прижилась, а просыпаясь, царевич узнавал людей и связно отвечал на вопросы. Руки двигались без судорог, на виске под тканью краснота постепенно бледнела. По моим меркам это тянуло на чистую победу.

Очередной раз открыв глаза, Иван сам протянул руку к ковшу. Служка вскочил, но царевич уже справился без посторонней помощи: отпил три мелких глотка и аккуратно пристроил посуду на край скамьи. Пальцы больше не дрожали мелкой дрожью, как накануне.

Вскоре он негромко потребовал еды.

Получив от меня дозволение на жидкую пшенную кашицу, Иван съел пять деревянных ложек и сам отодвинул плошку в сторону. Этот жест порадовал меня. А ведь вчера царевич набил бы брюхо просто из упрямства, измученное тело само подсказало спасительную меру. Живот еще раз схватило короткой судорогой, но Иван перетерпел ее на правом боку и снова задремал.

Старый немец несколько раз на цыпочках подходил к постели, осторожно щупал пульс на запястье, трогал лоб и проверял повязку. За эти сутки мы притерлись друг к другу.

Перед самым рассветом царевичу приспичило выйти по нужде.

Глиняное судно у лавки он отверг, пришлось поднимать двух дюжих стрельцов. Первые шаги от постели Иван сделал сам, упрямо сжав зубы, и только у самого порога позволил подхватить себя под локти. Вернулся он еле живой, но лег под мех, больше не пытаясь требовать коня и саблю под Псков.

Вернувшись на лавку, служка шепотом доложил: мочи из царевича вышло много, светлой, без кровяной мути. В этот миг внутри наконец отпустило тугую пружину: почки заработали, нутро оживало, и страшная засуха после ночной рвоты отступила.

До рассвета Иван проспал без стона. Я тоже то и дело проваливался в полудрему прямо на досках, привалившись затылком к бревнам. Рука под холщовой перевязью дергала тупой болью, глаза слезились от едкого сального чада, а во рту стоял привкус бесконечной усталости. Меньше двух суток прошло, как меня вытащили из ямы, а казалось, минула целая жизнь.

Под утро царевич проснулся со свежим лицом: губы порозовели, дыхание шло ровно, без хрипов, и он с аппетитом умял еще пару ложек теплого варева. Называть это полным исцелением я бы не рискнул даже про себя. Ушиб мозга никуда не делся, многолетнее отравление ртутью сидело глубоко в печени и костях, а состав яда из чаши так и остался тайной. Однако самый гибельный рубеж мы благополучно прошли.

Иван Васильевич переступил порог, когда слюдяные оконца тронул серый предрассветный свет. Вошел он тихо, оставив свиту в сенях, и сразу двинулся к сыну.

Царевич крепко спал.

Государь долго стоял над ложем, бережно коснулся ладонью горячего лба Ивана и осторожно поправил сбившиеся пряди на виске. Он видел, что вместо вчерашнего полумертвеца с запавшими синими глазами на постели дышит живой человек.

— Давно ли…? — тихо спросил Грозный, обернувшись ко мне.

Я без утайки доложил. Иван Васильевич криво усмехнулся в седые усы:

— Богданов коновал, гляжу, получше иных заморских лекарей.

Немец за печью слышал каждое слово и только ниже опустил голову.

— Что притих, Сухой? — прищурился царь.

— Учусь помалу, Государь, лишнего не болтаю.

— Вот! — он многозначительно поднял вверх указательный палец. — Держись за эту мысль.

Тут царевич пошевелился, распахнул глаза и сразу узнал склонившегося над ним отца. Мгновение он посмотрел сонно, а потом хрипло спросил, не скакали ли новые вестовые от Пскова.

Иван Васильевич хрипло рассмеялся:

— Продрать очи не успел, а все туда же. Выдюжил, значит. Живой.

В этой фразе прорвалось столько неподдельной отцовской муки и облегчения, что я невольно отвел глаза. Вчера этот старик готов был засечь сына до смерти и сгноить меня в застенке, а сегодня сидел у постели, боясь поверить собственному счастью.

Сын еще что-то неразборчиво пробормотал про осаду и снова уснул. Царь остался сидеть у изголовья, а я забился на свою лавку, размышляя о будущем. Если царевич Иван останется жив, вся знакомая мне хроника рассыпается. Не будет никакого слабоумного царя Федора и восхождения Бориса Годунова и, возможно, никакой Смуты. Впрочем, история — дама капризная. Слишком много здесь всего, да и долго ли проживет Иван с такими болезнями и кем-то кто явно хочет его убить.

Скрипнула дверь, впуская Бельского.

По его окаменевшему лицу Государь понял, что вести принесены недобрые. Богдан Яковлевич подошел вплотную и приглушенным голосом доложил: лекарский служка, признавшийся накануне в передаче склянки, на рассвете найден в порубе удавленным в петле. А при повторном досмотре в его соломенном тюфяке вдруг объявился глиняный горшок с серым притиром и сверток с зельем.

Царь зло уставился на бывшего опричника:

— Под твоим присмотром сидел?

— Под моим, Государь, — выдавил Бельский, не поднимая глаз.

Отцовская мягкость слетела с лица Ивана Васильевича:

— Стало быть, взяли татя по делу сына бросили под замок, а к утру он в петле болтается. И все зелья что вчерась не сыскали, нынче у мертвого сами объявились.

Он посмотрел на Ивана и кажется вид спящего сына его слегка отрезвил. Государь негромко приказал: