– А деда Мишу вы убили? – спросила Юлия.

Шизик примолк. Со стороны Нивы грянул тяжелый раскат. «Грады», – подумал Шизик. Легло со стороны речки. Шизик прикинул точнее где. Возле лебедей, которых, по словам местных, запустил на воду лет пять назад один фермер, удачно продавший в каком-то году урожай. Там же было место встреч всех влюбленных. Два, три, четыре, пять – легло еще четыре «Града». Наступила тишина, которую скоро снова заполнили птицы и мухи.

Юлия смотрела на него не сводя глаз, будто загипнотизированная, и он вдруг заметил, что над пшеничными ее волосами образовалась дымка редкого золотого света. Такая же вилась над тюльпанами, над белёными кирпичами и над холмом земли. В этой дымке глаза Юлии стали синими, словно вырезанными из того куска неба, на которое вчера смотрел Шизик после убийства. Она вся преобразилась. Сцепившись, как два оголенных провода, редкий весенний свет и сама ее молодость породили электрическую вспышку такой красоты, что Шизик был ослеплен. Во второй раз за день он подумал о том, как хорошо жить в деревне.

– Жив твой дед, – буркнул он. – Отдыхает в комендатуре.

– А что он сделал? – спросила Юлия.

– Лгал.

Она склонила голову набок. Приоткрыв молодой влажный рот, слушала, как жужжат мухи, внедряясь в рыхлый холмик, слушала сосредоточенно, словно те могли рассказать ей, что там, под землей.

– А тапки там зачем положены? – спросила Юлия требовательно, словно почуяла над Шизиком власть.

– Да разулся вчера тут один, – негромко ответил он.

– А карты ты где взял?

– Слушай, ты реально меня больше никогда не увидишь, – с грустью проговорил Шизик, – а я мог бы тебе помочь. Но тебя в такой важный момент интересует только, где я карты взял. Считай, что они – трофей.

– Отпусти меня. – Юлия повернулась к нему.

Шизик собрал со стола карты.

– Иди, – сказал он и показал на калитку. – Сама зашла, я тебя не звал. Просто увидел и захотел помочь. Думал посмотреть твою четвертую карту. Она скажет о твоем будущем всё. Но не хочешь, так иди.

Шизик отвернулся и стал смотреть на сливу. Все-таки удивительно крупными цветами цвело это тоненькое деревце.

Юлия осталась сидеть. Шизик видел, как она едва заметно качается из стороны в сторону, ей хочется и уйти, и остаться. Подождав еще, он протянул ей колоду. Она аккуратно достала из нее карту и положила на стол.

– Туз мечей, – присвистнул от восхищения Шизик. – Вот это чепухонь… Ты достала символ власти. Тебе дана власть, выходящая за границы власти земной. Знаешь, что это такое?

Юлия затрясла головой.

– Земная власть – это примерно как убить человека. Или не убить. Всего лишь. Человек может многое сделать для того, чтобы его убили. А может не сделать ничего. Это все земное. Но то, что дано тебе, сильнее власти убивать. Какого хрена ты достала эту карту? – Шизик с долгой тоской посмотрел на нее. – Какого хрена? Ты особенная.

Из ее глаз потекла синева, и Шизику показалось, что он пьет из запретной чашки матери, пьет, пьет и не может остановиться. Весь нескладный, с неделю уже не мытый, он подался вперед и грелся в этой женской ласке, не знающей ни границ, ни родов, ни племен и не имеющей земных пределов. Миг набирал силу и мог повернуть туда, где между мужчиной и женщиной возникает неразрывная связь на всю жизнь. А мог затухнуть, едва вспыхнув, как короткое замыкание, и потом смутно напоминать о себе особым светом, колющим копьем душу в конце апреля.

– Сегодня я плохо спал, – сказал Шизик, собирая со стола карты и складывая их в коробку. – Надо лечь. Иди домой.

Юлия взглянула на него удивленно. Посидела еще, чего-то ждала. Шизик молчал. Нерешительно встала, пошла к калитке.

– Стой! – окликнул он ее, когда она поравнялась со сливой.

Юлия обернулась.

– А знаешь, какова цена лжи? – спросил он. – Ложь – дьявол. Будешь врать, ничего у тебя не получится.

Калитка скрипнула. Закрылась. Шизик встал, прошелся по двору. Потрогал гроздь цветов сливы. Он вдруг заметил, что те потеряли плотность жизни. Это было лишь легкое касание тлена, идущего из гвоздя, и сложно было в этот самый момент отличить смерть от бурного цветения жизни. Но завтра цветы уже завянут.

Шизик мог бы поспорить, что те прилеты у речки были по их бэтээрам. Лживая все-таки русская тварь. Шизик сжал винтовку и взлетел на чердак, с которого прекрасно просматривалась дорога.

Выйдя на крыльцо в седьмом часу утра, Валентин Петрович не без удовольствия обозрел свой двор. Повсюду росли розы – на клумбах, у дома, вдоль забора и вокруг беседки с коваными лебедями. Солнце налило в цветки густого света, и, глядя на них, Валентин Петрович подумал, что новые бутоны не успеют раскрыться из-за обещанных к началу следующей недели заморозков. По земле стлался холодящий ветер, заходил в кусты и разбирал их на большие букеты. Все-таки конец сентября.

Прихрамывая, Валентин Петрович пошел к сараю, сложенному из круглых, отборных бревен. Вилы так и стояли прислоненные к стене, а он вчера просил сына Ваню их наточить. Валентин Петрович сделал недовольное лицо, разломил в кармане кусок черствого хлеба и, открыв клетку, протянул кролику хлеб на ладони, не обращая внимания на скрежет из клеток крольчих, учуявших запах. Самцу Лелику шел шестой год, проку от него для хозяйства не было никакого. Валентин Петрович давно бы Лелика закоптил, не испытывай супруга странной любови к этому толстозадому трусливому существу. Валентин Петрович провел ладонью по мягкой шерстке; кролик пугливо дернулся, посмотрел на него глянцевым черным глазом, к которому с той стороны будто припала вся его кроличья душа.

Валентин Петрович отыскал в сарае болгарку. Весь двор взвизгнул. Диск пошел вращаться по зубьям вил. Хлопнула входная дверь, на пороге возник сонный Ваня и, почесывая рыжую бороду, минуты две смотрел на оранжевые снопы искр, вылетающие из-под рук отца. Валентин Петрович не спеша обточил последний железный зуб, выключил болгарку и воткнул вилы в землю. Они вошли легко, мягко.

– Я бы сам сегодня сделал, – сказал Ваня, доставая пятерню из бороды.

– А пока ты, сына, сделаешь, папку натовский солдат пришьет, – обернулся Валентин Петрович и подмигнул сыну.

Он отнес вилы на каменные ступеньки дома и там прислонил их у входа к стене. Дом был добротный, кирпичный, если не сказать богатый, двухэтажный, с дорогой дверью.

– А так я хоть одного сам успею придавить, – добавил Валентин Петрович, многозначительно прикрывая за собой дверь.

Валентин Петрович отправился в кухню выпить чаю. Жена тоже уже не спала, стояла у окна и как будто любовалась розовыми кустами, обляпанными солнечными бликами. Валентин Петрович не хотел с ней с утра встречаться, он собрался ехать в Середу и не желал, чтобы жена об этом знала. Жена обернулась, Валентин Петрович увидел, что у нее заплаканные глаза. Он сделал вид, будто этого не заметил, и пошел включать чайник. Жена молча смотрела на него.

– А я вилы вставал точить, – сказал Валентин Петрович.

Жена подошла к широкому шкафу, достала чашку, заварила для него чай, как он любит, и, поставив на стол, села сама. Валентину Петровичу ничего не оставалось, как тоже сесть. От жены приятно пахло туалетным мылом. На ней был красный халат, разошедшийся на белой, но мятой уже груди.

– Игорю вчера повестку принесли, – сказала она и так посмотрела на Валентина Петровича, будто он сам и принес эту повестку другу и ровеснику Вани.

Валентин Петрович промолчал. Он с тоской, предчувствуя неприятный разговор, посмотрел в окно, где небесный фон уже сменился с розового на тотально желтый. «Надо было сразу ехать в Середу, без чая», – подумал он. Из окна был виден бок массивной беседки и кусты желтых роз вокруг. Просил же по крайней мере возле беседки не сажать. Так и думал, что ядреностью цвета будут раздражать глаз. Говорил и предупреждал. Без толку.

– Валя, ты меня слышишь? – спросила жена.

Валентин Петрович посмотрел на нее.