© Ахмедова М. М., 2026

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

Будь день ненастным, Сергею было бы легче. Но день, как назло, был солнечным, высотки-стекляшки лупили бликами в окно такси. По тротуарам неслись самокаты, и Сережа чуть не расплакался. «Они так себя ведут, – думал он, – будто ничего не происходит и мы не внутри беспросветного ада. Будто отсюда не надо бежать».

Сережа был бы уже за тридевять земель, по крайней мере на границе с Казахстаном, обратись Темнейший к народу вечером, как обещал. Но он обратился сегодня утром. С вечера у Сергея было плохое предчувствие. В последние месяцы он вообще жил в полном сюре. Перед сном посмотрел в агрегаторе билеты. Из Москвы до Астаны они чудовищно подорожали, но Сережа мог себе и такие позволить. Утром, изумленно глядя на Темнейшего, он вспотевшими пальцами трогал экран айфона, открывая агрегатор. Стук в ушах заглушал слова из телевизора. Сережа видел только, как Темнейший открывает рот. Он и сам точно не понимал, что его так напугало, смысл слов пока не доходил до него, но он знал, что они несут угрозу лично ему.

Билеты до Астаны еще были, но цены на них менялись как в бешеном счетчике. Сережа выбрал рейс, вылетающий в Астану через три часа. Сегодня он стоил в три раза дороже, чем вчера. Умные люди купили билеты вчера. Умные люди уехали еще после двадцать четвертого февраля! Билет загрузился. В продаже его уже не было. Кто-то его купил, опередив Сережу на несколько секунд. Он нажал на другой билет, пусть тот стоил дороже, но снова не успел вбить свои данные, билет был куплен. Сергей попытался еще и еще, но каждый раз не успевал, словно кто-то играл лично с ним наперегонки. Тогда он поднял на Темнейшего исполненные ужаса глаза. В этот момент Темнейший выразительно замолчал, посмотрел с экрана прямо на Сережу. Сережа застыл будто кролик. С трудом оторвал взгляд от лица Темнейшего и стал смотреть на его руки. Руки в белых манжетах спокойно лежали на столе. Их вид потряс Сергея. Темнейшему семьдесят лет, а в его спокойных руках чувствовалась молодая сила. Наконец в голову ворвалось слово «мобилизация», он вздрогнул и одновременно вспомнил маршрут, который на всякий случай предлагал ему Митя, – от Москвы до Астрахани, оттуда на машине к границе с Казахстаном.

Ночью Сережа спал плохо. Ему снилась прабабушка Антонина Васильевна. Наряженная в розовую блузку, она танцевала. Антонина Васильевна была в такой на праздновании своего девяностолетия. В восемьдесят шесть она сломала шейку бедра, врачи говорили, уже не встанет. Она встала и танцевала на своем юбилее, шатаясь и прихрамывая, но доказывая, что еще может жить. А должна была умереть в сорок первом – обязана была умереть.

В том году она убегала от немцев по зимней дороге, с шестимесячным ребенком на руках. Ударил мороз. Попутка подобрала Антонину Васильевну, когда ребенок уже отяжелел, и она потом говорила, что в тот момент все сразу и поняла. Пока она шла, ребенок все время молчал и был легким. Но вдруг отяжелел и, не издав ни звука, стал давить на ее окоченевшие руки. Она продолжала его нести, пока не встретила попутку. Развернув одеяло в кабине грузовика, Антонина Васильевна промолчала и, сойдя с попутки, по-прежнему несла сына. (Кстати, Сережу зачем-то назвали в честь него. А прабабушка любила повторять: «Говорят, жизнь тяжела, а она – легка. Тяжела смерть». Эти слова понимали только те, кто знал ее историю.)

Она устроилась на завод и тяжело работала до возвращения с фронта прадеда. Уже после войны родила второго сына – деда Сережи. Но этот эпизод с младенцем всегда вызывал в Сергее изумление. Как? Как прабабка могла жить после такого? Как могла радоваться, плясать на праздниках? Почему сразу не легла в снег и не умерла? По размышлении Сережа приходил к выводу, что люди раньше были жестокими, дикими, не умели ценить жизнь, как ее ценят сейчас, и поэтому войну с немцами, о которой так любило говорить то поколение, встретили спокойно. Как неизбежное. Как то, от чего невозможно сбежать.

Сергею был уже тридцать один год, месяцев шесть назад он расстался с девушкой, о чем не жалел. Детей у него не было – слишком рано. Временами – чаще, чем хотел, – он думал о том замерзшем младенце, и на глаза его наворачивались слезы, он переживал настоящие душевные конвульсии. Мысленно Сережа обнимал холодного младенца теплыми руками и плакал горячими слезами. Сергей – фоторедактор, продюсер мультимедийных проектов в крупной российской компании – видел те события, в которых жила Антонина Васильевна, черно-белыми. Те события казались ему не просто далекими, а отстоящими на расстоянии невозможности от формы устройства, которую мир принял сейчас. Ведь теперь в мире действует спектр цветов. «В цветном мире такие события невозможны», – думал Сережа, повторяя про себя, что он бы смерти младенца не допустил.

Антонина Васильевна умерла, когда ей было девяносто семь. Отец Сергея – ее внук – отгрохал поминки в старом родовом доме, расположенном в деревеньке рядом с Великими Луками. Привез туда сколько мог родни, и к вечеру, напившись, они устроили пляску. Сереже в тот день казалось: вот-вот среди двигавшихся рук и ног мелькнет розовая блузка… Из глаз отца, помутневших от самогона, текли слезы, он стучал кулаком по столу и мычал: «Вы даже не представляете себе, кто умер! Кто-о!»

Сергей посмотрел в темный затылок азиатского водителя такси и вспомнил свой сон полностью – ему снились Антонина Васильевна, отплясывавшая на собственных поминках, и отец. Отец стучал по столу, растерянно всматривался в мельтешащих перед его лицом родственников, как будто кого-то искал. «Кто умер? Кто?» – спрашивал он.

Такси проезжало метро «Сокол». «А что, если я не успею? – подумал Сережа. – Что, если меня схватят прямо в аэропорту?» Он поднял дрожащую руку и сфотографировал из окна такси вход в метро, чтобы когда-нибудь потом, если ему все-таки удастся бежать, рассматривать фото и предаваться тоскливым воспоминаниям об этом дне.

«Я оставался сколько мог», – думал он. Митя и Илья свалили первыми. Митя еще в конце февраля обосновался в Казахстане, Илья в апреле – в Узбекистане. Втроем они занимались одним мультимедийным проектом, Митя с Ильей продолжили работать над ним дистанционно и получать зарплату в РФ. Митя постоянно писал ему в чат одно и то же: «Родина – придумка людей, втайне желающих превратить тебя в раба, готового умереть за их иллюзорные ценности». Сережа, несмотря ни на что, не хотел уезжать. Его в столице устраивало все. Страна вела войну с соседом, превращалась в центр мирового зла, от нее отвернулся весь прогрессивный мир, частью которого Сергей себя мыслил, но тут по-прежнему было слишком комфортно, и происходящее Сережи, по крайней мере, не касалось. «Это пока, – писал ему Митя. – Они не успокоятся, пока не сделают из всех нас убийц и соучастников. Останешься, и тебя будут судить как соучастника». Илья писал, что в Самарканде дешевый плов и на рынке можно съесть целую пиалу с ароматной бараниной за копейки – триста российских рублей. «Каждый человек, – писал Илья, – должен в первую очередь думать о себе, и только после этого у него появляется право думать об окружающих». Уезжай, твердил он. Спаси свою жизнь и жизнь ни в чем не повинного украинца.

В это утро, лихорадочно бросая в рюкзак самое необходимое, Сережа жалел, что не слушал друзей. «Лох-лох. Лох». Ему казалось, что в дверь прямо сейчас постучат и вручат ему повестку. Он кинул в рюкзак новый макбук и зарядные устройства. О его ногу потерся Булгаков, Сережа посмотрел вниз и не сразу вспомнил, что у него есть кот. Дымчатый избалованный трехлетний британец. Сергей отстранил его ногой. «Придется матери звонить сейчас, – с досадой подумал он, – у нее есть ключи».