– Я просто не хочу ни с кем воевать, – сказал Сережа то, что повторял про себя с февраля, объясняя этими словами многие свои поступки.

Он вдруг почувствовал, что эти слова больше ничего не значат для него.

– Я не хочу никого убивать, – повторил он, чтобы убедиться, действительно ли они потеряли смысл.

Слова, превратившиеся в мантру, действительно больше не работали.

– При чем тут война и убийство, – с еще большей агрессией заговорил Алексей. – Они охамели вконец. Таких только на место ставить.

– Таким волю дай, они младенцев будут убивать, – неожиданно прозвучал голос Инны, и Сережа вспомнил, что и она тут – сидит со своим младенцем с ними в темноте.

«Она больная!» – воскликнул он про себя. Зачем она притащила сюда младенца? Мысль о присутствии ребенка пронзила его старой болью, руки по привычке потянулись обнять его, но на пике душевной судороги Сережа внезапно заснул и каким-то образом продолжил думать во сне и даже слушать тихий разговор Инны с Алексеем. Он понял, что они все тут – все-все люди на земле – для того, чтобы оставить импульс. И когда человек становится неспособным оставлять после себя импульс творчества, на него валятся страдания; он страдает, чтобы оставить после себя импульс страдания, ведь импульс все равно должен остаться, и если человек оказывается неспособным творить, то его ожидает страдание, потому что только оно и творчество способны импульс порождать.

Сергей проснулся как от толчка, чтобы запомнить эту мысль. Иногда с ним такое бывало – он внезапно просыпался, чтобы запомнить мысль, пришедшую во сне. Но теперь, когда он, глядя на темную фигуру Инны с младенцем, стал обдумывать эту мысль наяву, она показалась ему глупой и языческой. Язычество Сережа относил к отличительным признакам простого народа из какой-нибудь глубинки вроде Великих Лук. Он почувствовал злость на то, что он – Сережа, москвич, владелец трехкомнатной квартиры в центре, доставшейся ему по наследству, представитель прогрессивной молодежи, – сейчас находится в степи, словно безродный.

«В другой раз я ударю», – невпопад подумал он. Повернул голову к Алексею, чтобы сообщить о своем решении этому шиваиту, но вместо него рядом уже сидел Паша. Инна, положив голову ему на плечо, спала, продолжая обнимать младенца. «Да это ж Мадонна, – подумал Сережа, жалея о том, что нет света, чтобы ее снять. – Злая, истеричная, тонкогубая Мадонна. Мадонну сделал Мадонной импульс, порожденный страданием за ребенка, – дальше думал Сережа. – Инна страдает, значит, она – Мадонна». Следом Сережа отверг и эту мысль как языческую, обозлился на себя и крепко уснул, уверенный в том, что в другой раз точно ударит.

Среди ночи Сергея разбудил воинственный крик Алексея. Сережа вскочил и, еще толком ничего не понимая, бросился на дорогу. В глаз ударил луч, выбитый луной из кривого руля лежащего на обочине велосипеда. Очередь волновалась. Сережа ударился о кого-то плечом и сразу толкнул сам. Его глаза уже привыкли к темноте, и он различил с десяток чужаков, занявших их место. Сзади напирали такие же возмущенные. «Чё ты? – бухтели сдавленно голоса. – Чё, спросил, ты, сука, встал». Сереже почудился звук удара. В его спину кто-то с размаху прилетел, Сережа потерял равновесие, вынесся на обочину, споткнулся о велосипед. Обернулся и увидел, как из очереди вышвыривают Алексея. Тот упал на чемодан со стрелой и проехал на нем несколько метров. Сергей оскалился, бросился в толпу, схватил кого-то за узкие плечи. Чужое тело легко поддалось, и Сереже показалось, оно – под черным плащом – бесплотно. Сережа повернул человека к себе, сделал страшные глаза. На миг Сережа увидел себя со стороны – со сведенными бровями и этими страшными, выходящими из орбит глазами. Он испугался самого себя и ударил. Костяшки въехали в слабую скулу. У него мелькнуло в голове и исчезло – как будто он сам и был сейчас тем Молохом, страх к которому поселился в нем с прошлой ночи. «Сгинь, тварь!» – услышал он свой голос, а следом рыдание у себя под рукой. Какой-то большегруз включил фары, и Сережа увидел большие оленьи глаза, моргающие на его оскал. Сережа вдруг вспомнил, что это лицо он видел еще вчера, когда наводил камеру на человека, сидящего на коленях в степи. В ужасе он отпрянул от него, и в этот момент ему остро захотелось услышать свой собственный громкий плач в этой проклятой чужой, нерусской степи.

Утром по встречной полосе поехала вереница легковых машин. Из них высовывались мужчины и предлагали довезти до границы за полчаса, час максимум. Место в машине стоило сорок тысяч. «В обед будет стоить пятьдесят», – предупреждали они. У Сергея мелькнула мысль – согласиться, сесть в машину и уехать, прибыть сегодня же в Казахстан и найти вписку. Может быть, Митя или Илья уже подыскали для него что-нибудь. Но он опасался отдавать почти все свои деньги, а главное – ему казалось неправильным, несправедливым позволить этим людям с хитрыми глазами наживаться на его страданиях.

Машины с трудом набирали желающих и отбывали в сторону границы. Подъезжали новые, вставали на встречной полосе. Из открытых окон выглядывали крепкие руки.

– Стервятники, – сказал Паша. – Что-то у них на уме.

Часам к одиннадцати пешая очередь сильно продвинулась, но по-прежнему была далека от КПП. День стоял солнечный, степь лежала веселая, небо очистилось. От хвоста очереди пополз слух: на российском пункте сегодня же развернут мобильный военкомат и он будет вручать повестки всем военнообязанным.

Услышав об этом, Инна побледнела, открыла поясную сумочку, вынула деньги, пересчитала и передала Павлу.

– Сорок. Езжай. Езжай, пока они тебя не схватили.

– Я не поеду без тебя и ребенка, – изумился Паша.

– Ты… поедешь… – с угрозой произнесла она. – Поедешь! – Ее голос сорвался на истерику. – Поедешь, – властно повторила она и заплакала.

– Без вас – нет, – твердо сказал Паша.

– Идиот, у нас остается двадцать тысяч! – крикнула она, потеряв терпение. – Иди договаривайся, если ты мужчина!

Ссутулившись, Паша ушел к машинам. В прежние времена, да еще позавчера, Сережа легко мог бы отдать двадцать тысяч просто так. «Ты мог бы отдать им и сейчас, – сказал он себе. – У них ребенок. Паша – военнообязанный. Люди одного круга должны друг другу помогать».

Скоро Паша вернулся – цена за место выросла до пятидесяти тысяч, и, похоже, мобильные военкоматы появятся уже сегодня. Сережа посчитал – нет, отдать им сорок тысяч он не мог.

– Я бы дал, – пожал плечами Алексей. – Просто у меня ничего нет.

– Так езжай же, – прорычала Инна. – Езжай, пока тебя не скрутили! Жди нас на границе. Ты сдохнешь в окопе, идиот. Для кого я рожала?! Я не для того рожала! – Инна теперь задыхалась и тяжело раздувала узкие ноздри. – Хватит убивать украинских младенцев! – завизжала она.

Ребенок в слинге закричал. Инна наклонилась к нему, из ее глаз на его маленькую голову капали слезы.

– Дай его мне! – Паша протянул к младенцу большие руки.

Инна зло посмотрела на него. Паша снова ушел к машинам.

«Господи, да отдай ты им эти деньги!» – рявкнул про себя Сережа, бросился к обочине и подставил горячее лицо мягкому ветру.

Паша уехал через полчаса. К нему присоединились еще два военнообязанных попутчика. Инна осталась стоять на дороге. Она подпрыгивала и раскачивалась. Ветер шевелил концы слинга, и те тянулись в сторону уехавшей машины. Сережа решил, что Инна тронулась умом, но потом понял – она так успокаивает ребенка.

Еще несколько часов они молча стояли в очереди. Инна больше не уходила в степь, держалась Сергея и Алексея. Очередь медленно, но двигалась. В обед Инна ушла менять ребенку памперс, но быстро вернулась – красная, заплаканная и дрожащая.

– У него жар, – беспомощно говорила она. – Он весь красный, ему плохо. Сделайте что-нибудь. Помогите мне кто-нибудь.

Очередь заволновалась, люди передавали по цепочке назад и вперед – «Есть здесь врач?». Алексей убежал и вернулся минут через десять, когда Инна уже впала в истерику, скулила и судорожно обнимала ребенка. Рядом с ним шел красноглазый помятый мужчина в дорогом пальто. Он назвал себя врачом, взял в руки ребенка. При прикосновении чужих рук младенец истошно заорал. Мужчина положил ребенка на капот чьей-то машины. Сережа впервые увидел маленькое красное лицо, и его грудь свела судорога боли. Короткими толстыми пальцами врач ощупал живот, шею ребенка.