Именно таких дам — сухощавых, пожилых, очень любят показывать в фильмах, как типичных представительниц женщин-педагогов царской России — высокомерных и высокоморальных, обращающих внимание на внешнюю сторону поведения учеников или учениц, но ни капельки не заботящихся об их внутреннем мире. Хотите штампованное изображение бездушной учительницы или директрисы — вот оно вам.

Маргарита Гурьевна, вооружившись лорнетом, рассматривала сквозь него мою визитную карточку. Насмотревшись, спросила:

— Итак, господин следователь, чем я могу вам помочь?

— Госпожа Бернс… — начал я, но хозяйка кабинета меня перебила:

— Прошу прощения, но я так привыкла, что меня называют мадам Бернс, что плохо воспринимаю обращение госпожа. Может обращаться проще — по имени отчеству.

Я кивнул, собрался с мыслями, и попросил:

— Маргарита Гурьевна, я по служебному делу. Мне очень нужно установить подруг одной из учениц вашей гимназии — Полины Онциферовой, а еще, очень хотелось бы, чтобы вы мне дали их адреса. Поэтому, буду крайне признателен, если вы сообщите мне имя их классной дамы, а еще дадите ее адрес.

— Видите ли, господин следователь. С самого начала существования нашей гимназии, мы взяли за правило — никаких справок посторонним людям мы не даем. Имена подруг, а уж тем более их адреса — частное дело барышень.

— Мадам Бернс, — обратился я к директрисе так, как ее называла матушка. — Ваша правило абсолютно справедливо, но, в данном случае речь идет о жизни девочки. Мне нужны имена и адреса подруг гимназистки Онцифировой не по собственной прихоти. Я сейчас буду вынужден разгласить вам служебную тайну. Полина пропала, надеюсь, что она жива и здорова, но ее родители очень волнуются, они хотят, чтобы девочка вернулась домой. Возможно, что подруги могут что-то знать.

— Родители Полины волнуются? — с удивлением переспросила мадам Бернс. Посмотрев на меня в лорнет, усмехнулась:

— За шесть лет учебы Полины Онцифировой в моей гимназии, ее родители ни разу не преступили этих стен. Даже когда девочку определяли в первый класс, и она держала вступительные экзамены, ее сопровождала не то горничная, не то гувернантка. Кроме того, мне прекрасно известно, что дома на барышню не обращают никакого внимания.

— Но из-за того, что ее родители (хотел сказать — бездушные люди, но решил выразиться более нейтрально) не уделяют должного внимания дочери, это вовсе не означает, что мы с вами должны смириться с тем, что девочка нынче пребывает неизвестно где, а главное — неизвестно с кем. Если ее увлек какой-нибудь старый развратник?

Господи, но неужели и здесь придется действовать с позиций формальностей? Получить у прокурора постановление о том, что гимназия обязана поделиться информацией со следователем? Но тоже не выход. Педагоги пожмут плечами и скажут, что у Полины Онциферовой подруг не было.

— Мне, Маргарита Гурьевна, главное девочку отыскать. И хорошо, если живой. Живая — на все остальное глаза закроем.

— Пожалуй, вы правы, — изрекла мадам директор. — Нет надобности тревожить классную даму, я и сама прекрасно знаю всех своих учениц — гимназия небольшая, поэтому готова назвать имена подруг Полины. Скорее не подруг, а приятельниц. Барышня мало с кем общалась. Так… — потерла лоб мадам Бернс, начиная вспоминать, — ее парта слева от входа, вторая, и она сидит вместе с Ириной Фединой. Ирина — это дочь генерал-майора, ее отец сейчас где-то… где-то в Туркестане, но где именно, я не знаю. Мать Ирины — Ангелина Борисовна. Проживают Федины — вы записывайте, чтобы не забыть — в доме Затейникова, на Курской улице. Снимают не то один этаж, не то два.

Записав первый адрес и имя, кивнул:

— Готово. Может, она еще с кем-то общалась?

— Да, пожалуй… — в задумчивости кивнула директриса. — Еще она частенько болтала на переменах с Натальей Салтыковой. Уж не о литературе ли? Кажется, обсуждали какой-то американский роман. Салтыкова — дочь купца первой гильдии. Отец — Николай Афанасьевич, проживает в собственном доме на улице Гончарной. Мать Натальи, насколько помню, зовут Инна Сергеевна.

— Спасибо. А что-нибудь еще про Полину? Какие-то ее увлечения, привычки? Может — у нее в Санкт-Петербурге какие-то любимые места имеются? Допустим — ходит к Медному всаднику или любит возле Львиного моста гулять?

— Все, что могу сказать — девочка очень умная, по успеваемости первая в классе. Точные науки ей хорошо даются. Читать очень любит. Но больше, к стыду своему, ничего не могу сказать. Конечно, вы можете поговорить с классной наставницей, но не думаю, что она вам скажет больше меня. Тем более, что классная дама нынче в отсутствии — отбыла в Польшу навестить родственников.

Я уже собрался встать и бежать, хватать коляску, чтобы ехать на эти улицы — где они, все равно не помню — а план города на службе остался, но извозчик довезет, как мадам Бернс изрекла:

— И еще я вас хочу предупредить, молодой человек. Если речь пойдет о сердечных делах — ну, вы меня понимаете, подружки, скорее всего, Полину не выдадут. В этом возрасте романтическая дурь полностью выбивает здравый смысл, и мы, взрослые, ничего не можем с этим поделать. Пытаемся образумить молодежь, но она, как правило, нас не слушает. Да, господин следователь, а чему вы улыбнулись?

— Прошу прощения, — быстренько покаялся я. — Вспомнил, как сам сделал предложение барышне, и это было на лестнице гимназии. Нам тогда тоже сказали, что романтика перевесила здравый смысл.

— Надеюсь, вы были наказаны? — деловито поинтересовалась мадам Бернс.

— Ну, в некотором смысле, — кивнул я. — Барышню на неделю исключили из гимназии, со мной начальство провело воспитательную беседу, но этим и ограничилось, потому что супруга начальника за меня вступилась.

— Судя по вашему обручальному кольцу, барышня ваше предложение приняла? — суховато спросила Маргарита Гурьевна. — Безусловно, что все было романтично, но наказание маленькое. Вашу невесту следовало исключать не на неделю, а хотя бы на две.

Госпожа директриса хмыкнула, потом сказала:

— Мне однажды пришлось исключить ученицу на целый год!

— А за что так сурово?

Надеюсь, барышня не родила? Но если бы родила, так вовсе бы исключили.

— Так она, понимаете ли, кинулась вслед за своим — не женихом, и не любовником даже… Назовем так — за своим кавалером. Обычно, за такой проступок исключают без права восстановления, но здесь был иной случай — кавалер отправился на войну, но его полк — кажется, что-то ополченское? Кавалер повоевать не успел, заболел. Так вот, наша барышня решила отправиться его спасать. Все, как в плохих романах — обрезала волосы, переоделась мальчишкой. До возлюбленного, разумеется, она не доехала — родственники перехватили в Москве, привезли обратно. Отец у барышни был в высоком чине, он и приказал вернуть дочь домой. Поступок, разумеется, заслуживает уважения, но своеволие и нарушение дисциплины — девочка прогуляла целых три месяца! поэтому должна быть наказана. Мы с отцом этой барышни поговорили, и решили, что наказать-то накажем, но не чрезмерно. Исключили ее из гимназии, но в следующем учебном году восстановили. За это время и коса отросла. Не настолько длинная, но все-таки, что-то приличное. Куда годится гимназистка со стрижкой, словно она какая-то курсистка-нигилистка?

— Пожалуй, о ваших барышнях романы писать можно, — заулыбался я. Встал, поклонился директрисе. — Маргарита Гурьевна, огромное вам спасибо. Мало ли, вдруг вы что-то вспомните интересное, необычное, касающееся Полины — сообщите мне. Пришлите с курьером записочку в Окружной суд, фамилия вам моя известна.

— Да, фамилия ваша есть на визитной карточке, но я ее еще где-то встречала…

В принципе, могла встречать фамилию отца, но необязательно. Вряд ли директор школы, в которой я когда-то работал, помнила фамилии заместителей министров.

Надо бежать, но пять минут ничего не решат. Спрошу.

— Маргарита Гурьевна, еще, если не сложно — у меня будет личная просьба. Вы не могли бы мне показать фотографию выпускниц года так… восемьсот пятьдесят седьмого или пятьдесят восьмого? Дело в том, что моя матушка тоже заканчивала вашу гимназию.