— То и значит, — сказал я. — Ты приходишь раз в неделю, по договорённости, со мной или с Ксюшей. Играешь с ним, учишься кормить, держать, смотреть, здоров он или нет. Три недели курса и ещё месяц восстановления. За это время либо ты научишься, либо тебе надоест. И то и другое будет честным ответом.

— Мне не надоест, — сказала Маша.

— Вот и проверим, — ответил я.

— А если научусь, вы правда отдадите? — спросила Маша.

— Если научишься, мы будем разговаривать с твоей мамой всерьёз, — сказал я. — И тогда я скажу ей то, что думаю. Раньше, не скажу.

Она подумала и протянула мне руку.

— Первый урок будет сейчас, — сказал я, пожимая. — Идём.

Кисель не спал.

Он набрал сорок граммов, оброс подшёрстком, глаза у него по-прежнему были двумя чёрными кругами без дна, только теперь эти круги смотрели на мир с интересом.

— Правило помнишь? — спросил я.

— Ниже подбородка, — ответила Маша.

— Молодец, — сказал я. — Первое, как брать. Ладонь под грудь, вторая под таз, локти прижаты. Пробуй.

Маша его взяла, получилось с первого раза.

Дальше пошли шприц с питательной смесью, угол наклона, скорость, проверка ушей на тепло, складка кожи на боку. Слушала она так, как на моей памяти слушали немногие интерны.

А потом Кисель начал играть.

Играл он впервые в жизни, потому что играют только те детёныши, у которых после еды остаются силы. Он поймал Машин палец обеими лапами, потерял, перевернулся, поймал шнурок от её толстовки, влез в него мордой, запутался ухом и завалился на бок. Маша засмеялась и тут же зажала себе рот, потому что в клинике полагается тишина.

Из коробки торчала серая лапа, шнурок и одно ухо.

Ксюша подошла и встала рядом со мной в дверях.

— Михаил Алексеевич, — сказала она шёпотом. — Вы что, правда ей его отдадите? Он же… это же омутник.

Я смотрел, как десятилетняя девочка распутывает ухо котёнка, который держал ее четыре часа на нити.

— Пока я только сказал, что ей нужно научиться, — ответил я.

Машина Смолиной завелась со второго раза.

Она была серая, с вмятиной на заднем крыле. Печка работала по собственному расписанию. Водила Смолина ровно так же, как оперировала, медленно, без единого лишнего движения и не глядя на тех, кто сигналил сзади.

Денисов сидел справа с папкой на коленях.

В папке лежали документы на перевозку, чип, категория, справка о состоянии, договор и маршрутный лист. Три бумаги из пяти были не обязательны, но Денисов всё равно их сделал.

Дизель целиком занимал задний диван.

Пёс сидел, упираясь макушкой в потолок, и с интересом разглядывал город.

Патруль остановил их на выезде с набережной.

Инспектор был крупный, немолодой, с усами и со сменой, начавшейся в шесть утра. Он обошёл машину, заглянул назад, увидел там шестьдесят килограммов чёрной собаки и подобрался.

— Документы на перевозку животного, — сказал он.

Денисов подал папку.

Инспектор начал листать. Он листал медленно и с каждой страницей мрачнел, потому что документы были в идеальном порядке, такого в его практике не случалось. Чип совпадал, справка была вчерашняя, маршрутный лист заполнен от руки, с временем выезда.

— А это что? — спросил он, дойдя до последнего листа.

— Информированное согласие владельца на транспортировку в послеоперационном периоде, — сказал Денисов.

— Такого не требуется, — сказал инспектор.

— Не требуется, — согласился Денисов. — Я на всякий случай.

Инспектор посмотрел на него поверх папки, закрыл её и пошёл к задней двери.

— Чип сверю.

Смолина опустила заднее стекло. Инспектор достал сканер, наклонился к проёму и оперся локтем о раму, подводя рамку к холке.

В этот момент Дизель принял решение.

Пёс развернулся к нему всей массой и опустил чёрную башку ему на предплечье. Просто опустил, всем весом, и выдохнул в рукав.

Сканер пискнул где-то под собачьим подбородком.

Инспектор держался четыре секунды. На пятой его свободная рука поднялась и почесала пса за ухом. На шестой он выпрямился, обошёл машину и вернул папку в водительское окно.

— Проезжайте, — сказал он. — Хороший у вас… экипаж.

Смолина тронулась.

До поворота на проспект оба молчали, глядя вперёд, соблюдая всю серьёзность, какая полагается двум врачам при исполнении.

На повороте Денисов фыркнул.

Смолина продержалась ещё, потом коротко и совершенно неожиданно для себя засмеялась, после этого их обоих понесло. Смеялись они минут пять, до самого моста, и каждые полминуты кто-нибудь из двоих вспоминал новую подробность, как инспектор мрачнел от идеальных бумаг, как он держался, и у него дрогнули усы.

Оба при этом старательно давали понять, что смеются исключительно над инспектором.

Дизель на заднем сиденье лёг и уснул.

К клинике подъехали в шестом часу.

Смолина заглушила мотор и какое-то время сидела, глядя через лобовое стекло на вывеску пет-пункта.

— Хорошая была неделя, — сказала она.

Денисов держал папку на коленях обеими руками.

— Да, — сказал он. — Жалко, что пациент выздоровел.

Смолина решила не заметить его финальной фразе. Открыла дверь и пошла отстёгивать пса.

В клинику Дизель вошёл сам, на поводке.

В пятницу его вносили на носилках, в воскресенье вывозили в такси, а сегодня он поднялся по ступенькам, прошёл приёмную и оглядываясь, остановился посреди холла.

Легально он здесь был впервые.

Пока в его Ядре стояла дыра, всё, что мы делали, было работой третьей категории при лицензии с потолком во второй. Теперь оболочка держалась на шестидесяти семи процентах, от нас требовались обычные вещи, перевязки, контроль швов, наблюдение и содержание.

Такие услуги пет-пункт оказывает любому животному независимо от категории, а значит, всё дальнейшее можно писать в журнал настоящими словами и пробивать через кассу настоящими суммами.

Валерию я позвонил из смотровой.

Из двадцати минут разговора, больше половины говорил он. Я сообщил, что кризис пройден, но забирать пса домой рано, впереди три недели контроля. Валерий обрадовался, расстроился и попросил разрешения приехать.

— По субботам, — сказал я. — С одиннадцати до двенадцати. Гулять с ним по двору, кормить и играть нельзя, тянуть за поводок тоже. Швы.

— А фотографировать? — спросил он.

— Фотографировать можно, — ответил я.

Любовь Степановна встретила пациента в холле с кассовой книгой под мышкой и с лицом, на котором боролись два чувства.

— Ну наконец-то, — сказала она. — Наконец-то в кассу пробить можно, а не эти ваши осмотры с блохами! Стационарное содержание, перевязки, наблюдение врача, всё честно, по прайсу.

Она посмотрела на пса ещё раз, и второе чувство победило.

— Ох, — выдохнула она. — А корм-то. Он же нас проест, он один жрёт как весь стационар. Я норму считала, у меня калькулятор три раза сбивался.

Феликс взял пациента в оборот через минуту после заселения.

Сова спустилась в палату, где Дизелю уже постелили в дальнем углу, села на спинку стула и развернула перед собой воображаемую ведомость.

— Инвентарь, вверенный вам во временное пользование, — объявил комендант. — Миска глубокая, одна штука. Лежак большой, одна штука. Поводок с карабином, одна штука. Ошейник ваш собственный, в ведомость не входит. Распишитесь в получении.

Дизель посмотрел на него.

— Распишитесь, — повторил Феликс и подтолкнул клювом к нему листок бумаги, который Ксюша положила на пол.

Пёс наклонил голову, обнюхал бумагу и приложился к ней носом.

На листе остался мокрый отпечаток размером с пятирублёвую монету.

— Подпись принимается, — сказал Феликс. — Ведомость закрыта.

Церемонию границы Пуховик провёл вечером. Барс вошёл в палату и остановился в двух шагах от лежака. Дизель поднялся. Они сошлись носами и простояли так какое-то время, не шевелясь и не издавая ни звука.