Потом Пуховик развернулся и вышел.

Пёс постоял ещё немного, посмотрел ему вслед и лёг обратно на своё место, ровно в границы лежака, ни одной лапой за край.

Утром Рогалик сдал вахту у Киселя, а вечером обнаружил в палате второго пациента, знакомого и стоящего на его личном учёте с пятницы.

Проблему он решил переездом.

К девяти вечера грелень перебрался в угол Дизеля и залёг у него между лап на правах личного греленя пациента. Плюшка осталась при Киселе, разделение произошло без нашего участия.

— Вношу обоих в график пайков раздельно, — вздохнула Любовь Степановна. — Один при коробке, второй при собаке. Дожили.

Вечером я стоял в холле и слушал свою клинику.

В новом крыле возили шваброй, в палате урчал грелень. В старом стационаре Нюша выясняла у Паскаля, идёт ли ей синий бант при вечернем освещении, а в приёмной Саня объяснял Ксюше, почему шуруповёрт нельзя оставлять на морозе.

Мест не хватало, кормов тоже, денег не хватало тем более. Всё казалось налаживается.

Денисов взял со стойки распечатку графика моей аттестации и ушёл с ней в ординаторскую, где его ждал сюрприз.

Саня сидел в ординаторской с ноутбуком на коленях и захлопнул его на звук открывшейся двери.

— О, — сказал он. — Кирилл. А я тут это. Ничего.

Денисов положил распечатку на стол, снял очки, протёр их и надел обратно.

— У тебя за спиной окно, — сказал он. — В стекле отражается вкладка. Ювелирный магазин, фильтр по цене, от пятнадцати до тридцати тысяч.

Саня посмотрел на окно, на Денисова и обмяк.

— Слушай, ты только не ржи, — сказал Саня.

— Я не умею на такое ржать, — серьезно ответил Денисов.

— Это правда, — Саня открыл ноутбук обратно. — Короче, мне подарок нужен. Ксюхе. Не цветочки эти дурацкие. Нормальный, настоящий. Чтоб она открыла и поняла.

— Что поняла? — спросил Денисов.

— Ну… — Саня подвигал челюстью. — Что я старался.

Денисов сел на стул.

На экране висели вкладки, из которых Саня не мог выбраться четвёртый день. Серьги, абонемент в бассейн, термокружка, билет на выставку экзотических животных и набор гравёрных инструментов, потому что Ксюша один раз обмолвилась, что хотела бы научиться подписывать таблички.

— Я не понимаю, как она это делает, — сказал Саня. — Она же Паскалю чесалку придумала. Она не гуглила «подарок хамелеону», её нет в интернете, я проверял. Она просто знает, что ему надо. А я сижу и не знаю, что надо человеку, которого я каждый день вижу.

Денисов молчал.

Потом придвинул ноутбук к себе.

— Давай сделаем правильно, — сказал он.

Через минуту на экране была открыта пустая таблица.

Денисов завёл столбцы, наименование, стоимость, практичность, эмоциональная значимость, уместность в текущих отношениях, риск неверного истолкования. Каждому он присвоил вес, и наибольший достался практичности.

— Ты чего делаешь? — спросил Саня.

— Свожу задачу к сравнимым величинам. Оценивай каждый вариант по десятибалльной шкале.

— Кирилл, это же подарок, — сказал Саня.

— Это выбор из шести альтернатив при ограниченном бюджете, — ответил Денисов. — Оценивай.

Следующие сорок минут в ординаторской работали двое, устроенные принципиально по-разному.

Саня оценивал сердцем, скакал между строками, ставил серьгам десятку, вспоминал, что Ксюша не носит серёг, и снижал до тройки. Денисов заносил цифры и требовал обоснований. Один раз он попросил уточнить, что означает восьмёрка по эмоциональной значимости у термокружки, и получил ответ «ну она тёплая», который занёс в примечание дословно.

Таблица посчиталась в половине одиннадцатого.

Первое место с большим отрывом заняли гравёрные инструменты.

Саня долго смотрел на строчку победителя.

— Не, — сказал он.

— Что значит «не»? — Денисов развернул к нему экран. — Разрыв в полтора балла. Риск минимальный.

— Не то это, — сказал Саня. — Понимаешь? Оно правильное. Всё правильно, я сам эти цифры ставил. А не то.

Денисов посмотрел на таблицу, затем на Саню.

Он молча собрал распечатку графика, поднялся и пошёл к двери.

У двери он остановился.

— Слушай, — сказал он. — Пересчитай без веса «практичность». Совсем убери столбец.

— Зачем? — спросил Саня.

— У меня на нём тоже всё всегда ломается, — сказал Денисов и вышел.

Саня сидел с открытым ртом. Потом медленно повернулся к экрану и удалил столбец.

Календарь мы разложили в одиннадцатом часу, втроём.

Дата аттестации стояла на нём обведённой дважды, четырнадцатое октября, экстерн, комиссия высшей категории. Пятьдесят четыре дня.

— Подготовка, — сказал Денисов и положил рядом свою распечатку. — Я расписал по неделям. Теория, практика, разбор случаев. И у нас тут две дыры, Михаил Алексеевич. Точнее, три.

— Начинай с первой, — сказал я. — Гонять меня по билетам некому, так?

— Да. Комиссия из трёх человек высшей категории, два часа, вопросы на добивание. Они проверяют не знание предмета, а то, можно ли тебя сбить, — сказал Денисов. — В одиночку к этому не готовятся, глаз замылен, свои слабые места ты объедешь и не заметишь. Нужен живой оппонент, который будет валить.

Я не думаю что это была большая проблема. Однако следовало перестраховаться. Потому что подобные экзамен я сдавал сорок лет назад. И за это время, сноровка могла уйти.

— Я могу спрашивать по теории, — сказала Смолина.

— Ты можешь, — сказал Денисов. — И он будет отвечать тебе как коллеге, а на комиссии с ним так разговаривать не станут. Нужен человек, который старше по статусу и которому не жалко.

Тут он был прав, знал я это ещё до его слов.

— Вторая дыра, — сказал Денисов. — Подписи. К заявлению прикладываются две рекомендации от действующих Фам-специалистов высшей категории, с личными данными подписанта и номером сертификата.

— И у нас их… — Денисов промолчал.

— Ноль, — сказала Смолина.

Она сказал это ровно и посмотрела на меня.

— Гольдман, — предположил Денисов. — Я подумал может он?

— Гольдман высшей категорией не обладает. Я уже узнавал, самому это первым на ум пришло, — сказал я. — Он владелец сети, а не практикующий специалист. Он может дать рекомендательное письмо как клиент, но весит оно ноль. Так что Гольдман не подходит.

И это было неприятной новостью.

— Я, — сказал Денисов, — по статусу не подхожу. Первая категория, стаж восемь лет.

— Знаю, — ответил я.

— Значит, остаётся один человек в этой комнате, — сказала Смолина.

Она сказала это спокойно, мы оба посмотрели на нее.

— У меня высшая категория, — сказала она. — Действующая, сертификат не отозван, номер живой. И она синдикатская.

— Именно поэтому я тебя не просил, — сказал я.

— Именно поэтому вам стоит попросить, — Смолина положила ладонь на календарь. — Михаил Алексеевич, давайте по фактам. Рекомендация от специалиста Синдиката весит на комиссии втрое больше рекомендации от вольного практика. Это раз. Комиссия увидит фамилию человека, который много лет вёл эфирную хирургию в системе, где эти протоколы писали. Это два.

— А реестр увидит, что ты работаешь у меня, — сказал я.

— Реестр увидит, что я подписала рекомендацию, — ответила Смолина. — Место работы там не указывается.

— Они наведут справки, — сказал я.

— Наведут, — согласилась она. — И узнают то, что при желании узнают в любой день недели. Я не в бегах, я ушла по собственному, отработав четырнадцать дней. За мной не следят. Моя подпись даёт им ответ на вопрос, куда я делась, и рано или поздно они его получат.

Денисов сидел молча и переводил взгляд с неё на меня.

— Есть человек, который на прошлой неделе ходил по площадкам и спрашивал, кто оперировал третью категорию, — сказал я. — Твоя фамилия в реестре рядом с моей, это стрелка на нашу дверь.

— Стрелка на нашу дверь уже нарисована, — сказала Смолина. — Вы её видели во вторник. Она лежит в кабинете у Комаровой.