Против Зотова, Лыкова, Ковтуна, Тарабрина и Сороки — каждому своё дело.

Форма эта была неудобная и длинная, и всякий, кто читал наградные листы, знает, что пишут их иначе и что от лишних подробностей у них в управлении делается изжога.

Я всё-таки написал так.

За полтора года я узнал цену словам в наградных листах. «За отличие в бою» — слова, за которые не спросишь; а «корректировал с бровки, отказавшись уйти за скат» можно проверить. Такое либо пройдёт целиком, либо не пройдёт вовсе.

Фамилий вышло двадцать девять, и я знал: пройдут не все, а до людей награда дойдёт не раньше осени.

Я перебрал в уме тех, кого не вписал, и на четверых остановился отдельно.

Двое из них сделали ровно то, что делали всегда, и делали это в самом дурном месте, и уцелели; за это не представляют, потому что представление требует особого случая, а у них случай был обыкновенный, только в аду.

Третий, молодой, бросил гранату из-за поворота, не сосчитав; её кинули обратно и ранило двоих своих. После он удержал тот же поворот. Я его не вписал и не наказал.

Четвёртый — Ерошка.

Я держал перо над его фамилией дольше, чем над всеми прочими, и не вписал.

Вписать его значило бы говорить с ним через бумагу. Он этого не просил.

Ответ на донесение о потерях подтвердил: пополнения до общего дела не будет.

Сто двадцать два человека на двести пятьдесят штатных.

Из них офицеров двое.

Четыре партии я сводил в две девятнадцатого с утра, и это была работа хуже похоронной.

Сапёров оставалось семь, в наблюдении и связи — восемь, в хозяйственной — шестнадцать.

На две партии оставался семьдесят один человек — по тридцать пять на каждую.

Всякая перестановка стоила уменья.

Свести две партии в одну легко на бумаге. На земле двое старших и двое запасных исчезают, а люди, знавшие свои места наизусть, встают на чужие.

Зотов пришёл ко мне на втором часу и сказал, что у него в пулемётной части двадцать человек на четыре машины и что по расписанию их двадцать четыре, а работать он может и двадцатью, но тогда у него не остаётся ни одного запасного номера ни на одной машине.

— Дайте четверых из партий.

— Из партий не дам.

— Тогда, ваше благородие, у меня первая же убыль остановит машину.

— Знаю.

Он посмотрел на меня, переложил соломинку и ушёл, а позже прислал Лыкова сказать, что нашёл выход: посадил вторыми номерами двоих из хозяйственной команды, подвозивших воду для кожухов и успевших насмотреться.

Выход был плохой. Другого не было.

Я взял из подноски четверых — тех, кто ходил обе цепи и знал канавку. Подноска осталась без четверых, которые её и держали.

Сорока при этом стоял рядом и молчал, и это было хуже всякого возражения. Потом сказал:

— Двоих верните, ваше благородие. Мне без них цепь не развести.

— Одного.

— Одного мало.

— Одного, — сказал я. — И скажите мне, кого из двоих оставить, чтоб цепь всё-таки развелась.

Он подумал и назвал. Он назвал не лучшего, а того, кто дольше ходил.

Я поставил Тарабрина старшим первой партии: офицеров двое, партий две, и Туров нужен во второй.

Тарабрин был головным отделением. Головного отделения теперь не было ни у кого.

Ковтуна я не тронул: он один умел то, что умел.

Шадрина не тронул тоже: мне понадобится человек, который проведёт первую волну там, где нет ни одной приметы.

Михеев ходил за мной с книжкой и записывал, а под конец сказал, не поднимая головы:

— Двуколку я в наряд не ставлю, ваше благородие. Она у меня третьи сутки не в наряде.

— Почему?

— Ось лопнула. Восемнадцатого.

— Где лопнула?

Он перевернул страницу и посмотрел на неё дольше, чем нужно, чтобы прочесть.

— В низине, у поворота. Носилки в перебитом ходу застряли, четверо не прошли. Тогда её и погнали низом, а низом там колея дурная.

— Кто погнал?

— Хозяйственный, — сказал Михеев. — Он один и знал, где там низом можно.

Он подождал.

— Дёгтева и вывезли. И ещё двоих с ним.

Я не спросил, кто такой хозяйственный.

Михеев тоже не назвал.

— На этапе, — прибавил он, — раненых положили в хате, а в хате одна печка и одно место у печки. Место было занято.

— Кем?

— Тем, кто вёз. Он с ночи там сидел, ждал, покуда выгрузят. Ну и встал.

Он закрыл книжку.

— Про ось я в наряде поставлю «в починке». Через двое суток будет.

Я сказал: хорошо.

Больше об этом никто не говорил ни в тот день, ни после.

Вечером я прошёл мимо кухонь и увидел двуколку, стоящую на колодках, без правого колеса, и человека, который сидел возле неё на корточках и обтёсывал новую ось.

Он сидел спиной.

Я прошёл мимо, не сказав ни слова, и он не обернулся, и ни один из нас не сделал ни шагу навстречу, и я не знаю, слышал ли он мои шаги, и не узнаю уже никогда.

Ось была готова в срок, как Михеев и записал в наряде.

Приказ пришёл девятнадцатого утром.

Выдвижение на исходное положение.

Двадцатого и двадцать первого — занятие плацдармов. Скрытно. Ночами.

Дальше — по особому распоряжению.

Числа в приказе не стояло опять.

Я прочёл и передал Турову. Туров прочёл и передал Михееву.

Михеев записал час получения. И расписался.

Вместе с приказом пришёл наряд по корпусу.

Шестьдесят человек от трёх частей.

Из тех, кто сидел в тылу. Кого можно снять, не ослабляя того, что стои́т.

Пришли они к полудню. Пешком, без обоза.

Я вышел смотреть.

Люди как люди. Не хуже прочих.

Двое с Георгиями. Один унтер с тремя нашивками.

Ни один из шестидесяти не был у меня ни восьмого, ни восемнадцатого.

Пополнения нет. Наряд есть. Это разные бумаги и разные люди.

После полудня новых начали распределять, и распределял их не я.

Михеев распределял их не по ремёслам — времени не было, — а по одному признаку, который придумал за ночь: кто хоть раз носил тяжёлое под огнём.

Таких он отдал в подноску всех до одного.

Прочих разложили по партиям так, чтобы всякий новый стоял между двумя старыми и ни один — рядом с другим новым.

Это придумал Туров, взяв из моего же порядка: замена рядом с тем, кого заменяет, учится быстрее.

Полевой госпиталь развернули в местечке, в школьных зданиях и обывательских хатах, за неделю до общего дела. Это говорило о сроке яснее всякой бумаги: перед наступлением госпитали придвигают.

Я приехал не с пустыми руками — в лазарет с пустыми руками нельзя. Сорока собрал у людей табак и сахар; я вёз мешок на коленях и всю дорогу чувствовал себя дурно оттого, что везу так мало.

Дорога шла на запад мимо встречных обозов, новых батарей, пехотных колонн и парков со снарядами, поставленных прямо в поле под брезентом. Укрывать их от глаза было уже поздно и незачем.

Никто из встречных не знал числа, и всякий встречный вёл себя так, как ведут себя люди, которые знают, что оно близко.

Дёгтев лежал в первой школе, в классе с рядами коек. На чёрной доске кто-то написал расписание перевязок, и я, сам того не заметив, прочёл его как рабочий урок.

Повязка закрывала правую половину лица. Левым глазом он смотрел в потолок, а увидев меня, остановил взгляд чуть выше глаз, как привык.

Говорил он медленно: раздробленная скула не давала выговаривать половину звуков.

— Промер за восемнадцатое кто снимал?

— Ветлугин.

— По колену или по всей?

— По всей.

— Пусть перемерит по колену, — сказал он. — По всей там водомоина, а её меряют отдельно. Я ему говорил, он забыл.

Я сказал, что передам.

Он полежал молча, глядя вверх, и после сказал:

— Ветлугин мерит верно, а записывает не в те графы. Он в правую пишет, что мерил, а надо — чем. Это разное.

— Я ему скажу.

— Скажите, чтоб не мне. Мне уж не надо.

Он выговаривал слова с усилием и делал между ними промежутки, и в этих промежутках было слышно, как в конце класса кто-то ровно и негромко бредит, и как за окном идёт подвода.