— Земля везде разная, — сказал он. — Я тутошнюю выучил, а там сызнова. Вы это в бумаге-то отметьте, а то запишут в стрелки́, и буду я стрелять, чего сроду не умел.

Я записал в книжку: шахтёр, крепление.

Второй столбец начинался заново, и начинался он с человека, которого мне ещё предстояло выпрашивать.

Дорога на юг, к прежней полосе, заняла двое суток вместо одних. Она теперь шла далеко в сторону, обходя разбитый мост.

Батальон я сдавал тридцатого марта, и сдавал его с полудня до темноты, но людей недоставало почти четверти.

Дёгтев подошёл ко мне в пятом часу, когда мы считали лопаты, и подошёл не прощаться.

Он подал мне промер: сколько воды прибыло за неделю на нашей прежней полосе, сколько досок ушло на настил, сколько осталось. Глядел он при этом в переносицу, как глядел всегда, и докладывал человеку, который ему уже полдня как не начальник.

Я записал промер в книжку, хотя записывать его мне было решительно некуда.

— Табличку не отдам, — сказал он под конец. — Она у меня одна и при воде нужна.

— Не отдавайте.

Сорока за весь день сказал одну фразу, и сказал её у котлов.

— Хитро выходит, ваше благородие: котёл сдаём, а хлебать из него будем те же самые.

Ерошка был при лошадях.

Он был при них всё то время, что мы их считали, и работал так, что его нельзя было не увидеть: подводил, придерживал, обходил кругом. Ко мне он не подошёл ни разу и ни разу не оказался ко мне лицом.

Я его не окликнул.

В графе «сдал» против конской ведомости стоял его почерк — крупный, с нажимом, с завитком на «Е», — и это было всё, что он мне сказал за этот день.

Ольшанский расписался в последней описи уже при фонаре и, не поднимая головы, сказал:

— Я это вам говорил в январе и повторил в феврале. Повторять больше не стану.

Он закрыл опись и придавил её ладонью.

— Полосу я приму.

Наутро мы занялись бумагами на людей.

Их было две стопки, и лежали они отдельно, потому что дела за ними стояли разные и сроки разные.

Он служил давно и помнил ещё довоенные порядки.

В наградном листе перечислялось всё: вернулся ли человек, стрелял ли и выполнил ли задачу.

Вторая стопка была за нарочское, и она была свежая.

Первым сверху лежал Туров.

Ответ был короткий.

Писарь сказал, что за такое дают редко: нет ни атаки, ни рукопашной, ни знамени.

— Знамени нет, — согласился я. — Есть двое суток, которые мы простояли по его счёту.

Писарь пожал плечами и переписал как было.

Дальше шли нижние чины: Зотов, Лыков, Ковтун, Гнездилов, Мозжухин, Сычёв — крестами, по номерам, и номера ставились не по подвигу, а по порядку внесения в список, и первым по этому порядку выходил человек, который в деле был не первым.

Один лист вернули за неполнотой.

Лист был на Наливайку. Посмертный.

В графе «кому выдать» полагался адрес семьи, а адреса не было. Был уезд и была волость, а деревни не было: я знал её на слух и не знал, как она пишется.

Искали по книге эвакуированных. Не нашли.

Нашли в другой — в полковой, куда его вписывали в четырнадцатом году. Волость сходилась. Деревня писалась не так, как я слышал.

Писарь вписал по книге.

В нём недоставало второго свидетельства. Первое было моё. Второе должен был дать офицер, видевший дело.

Уцелевший стоял близко и не слышал первых слов.

— Второго свидетеля нет, — сказал писарь.

— И не будет.

— Тогда либо снимать лист, либо вы подписываете один. Как очевидец и как начальник. — Он поднял на меня глаза. — Вы понимаете, что спросят с вас?

— Понимаю.

Я подписал один.

Вскоре принесли ещё одну бумагу.

Рядом Туров давал свидетельство по чужому листу, за Гнездилова, и писарь тут же заверял, что подпись его собственноручна: рука перевязана, писано левой. Буквы валились вправо. Ставил он подпись долго, и я стоял рядом и не помогал.

Список я читал Ольшанскому вслух.

Проверка остановилась на одной фамилии.

Своё имя стояло сверху на отдельном листе, и его я прошёл глазами.

Разница между тем, как читают своё, и тем, как читают чужое, есть, и она была видна нам обоим, и никто её не назвал.

Михеев принёс книжку сам.

— Список ремёсел, ваше благородие. Показать — покажу.

— А отдать?

— Не отдам. Он у меня в одном экземпляре, а с батальоном останется батальонное.

Он был прав, и он был единственным человеком в этом расположении, кто имел право сказать мне «нет», и он им воспользовался ровно один раз за всю войну — теперь.

Я переписал из книжки своей рукой, стоя, те фамилии, против которых он не возразил.

Свиридов зашёл проститься и остался ровно на две вещи.

Батарея не поедет — во всяком случае, не с ним и не теперь.

И вторая, короче первой:

— Ремез прошения так и не подал. Сидит в парке. Виноватым его не назначили.

Я вспомнил, как этот человек с двадцатью годами беспорочной службы промокал чернила и боялся, что назначат его, и понял, что худшего с ним и нельзя было сделать.

Требование по ремёслам я составил в тот же вечер и составил напрасно.

Оно было написано верно: столько-то шахтёров и крепильщиков, столько-то кузнецов и слесарей, столько-то охотников и лесных. Против первой строки стояла фамилия Ковтуна.

Подать его было некуда.

Без штата у команды не было и некомплекта, а без некомплекта — права требовать людей.

Я сложил лист вчетверо и убрал за обшлаг, и он пролежал там всю дорогу.

Уезжал я первого числа, затемно.

Провожать никто не выходил: не полагается и не заведено. Батальон спал. Часовой у околицы остановил подводу и спросил бумагу.

Я подал. Он посветил фонарём, прочёл по складам, вернул и посторонился.

До узловой добрались второго апреля и сутки простояли у водокачки. Вода дошла до балласта, санитарные летучки шли вне очереди. Я ехал не в полагавшемся классном вагоне, а в теплушке с людьми; Зотов спал, Лыков на остановках проверял буксы.

Полевая почта догнала меня третьего апреля утром, на путях, пачкой в шнурке.

В пачке был печатный циркуляр: испытание формы, которую я писал в декабре, продлено ещё на полгода и разрешено на два направления сверх прежнего. В напечатанной графе стояла фамилия человека, придумавшего графу, — Хлопова, — и я сам два месяца назад настоял, чтобы стояла именно она.

Моего имени в циркуляре не было нигде.

Я прочёл его дважды, оба раза стоя, и убрал.

В той же пачке было её письмо — из госпиталя, в полстраницы.

Жива, там же. Их снимают с места, куда — не сказано, да и не скажут. Раненых с северного направления привезли много, и она их видела. Последней строкой, стояло, что людей ей теперь дают меньше, а раненых — больше, и что пишет она это не для жалобы, а потому, что я всегда спрашиваю.

Он ответил коротко и больше к этому не возвращался.

Жив. Перевожусь на другой фронт. И — то единственное, ради чего письмо вообще имело смысл писать: новый адрес полевой почты, чтобы строка дошла.

Адрес я вывел разборчиво, печатными буквами, потому что скоропись меня уже один раз подвела. Письмо ушло с той же почтой.

Руднев приехал на станцию в тот же день, к отходу, и вышел ко мне не в помещение, а прямо к составу — в шинели, без папки, и стоял на шпалах, и в помещение не пошёл.

Он не поздравлял.

Он спросил, всё ли получено, и, услышав, что всё, спросил второе — подано ли требование.

— Составлено. Подать некуда: штата нет.

— Знаю. — Он посмотрел вдоль состава, туда, где Зотов заводил в теплушку последнее наше имущество. — Тех слов, что я сказал вам в марте, в этой бумаге нет. Заметили?

— Заметил.

— Хорошо, что заметили сами. Объяснять пришлось бы дольше.

Он повернулся ко мне.

— Штат вам будет. Не по мере возможности — по расписанию. Требование ваше подадите там и по нему получите.

Больше он ничего не прибавил, и второго раза он никогда не обещал.

Он ушёл к автомобилю, не оборачиваясь.