— Я родился и вырос в Нортумберленде, — фыркнул Гарри.
— Что ж, быть может, навалит все десять, и ты никогда не вернешься. — Адам отошел от дверей и направился к своему креслу у камина.
Гарри ухмыльнулся:
— Не тревожься, Адам. Если тебе очень повезет, эти десять футов выпадут еще до моего отъезда.
— Тогда я уж точно пристрелю тебя во сне.
— Я прямо-таки трепещу. — Было очевидно, что Гарри и не думал пугаться.
— И правильно делаешь. — Адам одарил его свирепым взглядом.
— Так почему твоя молодая жена не вышла к обеду? — Гарри небрежно принялся изучать свои ногти.
— Матушка сказала, что ей нездоровится. — Адам вложил в свой голос всё доступное ему безразличие.
— К чаю она тоже не спустилась?
— Её не было дома.
— А второй завтрак?
— Гарри.
— Ближе к полудню?
— Гарри.
— Рано поутру?
— Ты слишком пристально за ней следишь, — Адам вскинул бровь.
— Не уходи от ответа, — осадил его Гарри. — Это твоя дурная привычка, знаешь ли.
— Разбивать чужие носы — тоже моя привычка.
— Ты уже проделывал это, Адам. Когда нам было по пятнадцать.
— Значит, теперь я тебе его выправлю.
— И это ты уже делал. В шестнадцать.
— Напомни-ка, почему ты всё еще здесь? — Адам откинулся на спинку кресла и уставился на огонь.
Гарри пожал плечами:
— Кто-то же должен сразить дракона.
— И дракон — это я? — сухо осведомился Адам.
— Дракон. Лев. Огр. Выбирай на свой вкус.
— Я не огр.
— Ты убедил в обратном слишком многих.
— Идиоты.
— Она не первая, кто решил от тебя спрятаться.
— Она? Ты имеешь в виду Персефону?
— Уж точно не твою матушку, — отозвался Гарри. — Ты мог бы пристрелить человека прямо в гостиной, а она бы только снисходительно улыбнулась и сказала: «Мой…»
— «…бедный мальчик», — закончил Адам в унисон с ним. — Она будет называть меня так и в восемьдесят лет.
— К тому времени, как тебе стукнет восемьдесят, она уже умрет.
— Заткнись, Гарри.
— Так ты пригласишь клан Ланкастеров на Рождество? — спросил Гарри.
С чего это он вдруг так увлекся непредсказуемой сменой тем?
— Нас завалит футами снега, помнишь? — Адам положил ноги на скамеечку.
— Так позови их пораньше, — Гарри, казалось, был в восторге от этой затеи. — И тогда нас всех уютно занесет снегом в одном доме.
— Я не потерплю полчищ людей, разгуливающих по моему замку. — Адам напрягся при одной мысли о взглядах, шепотках, шуме и хаосе. Он предпочитал тишину и предсказуемость. Хватит с него и Гарри.
— Даже ради жены? Я уверен, она была бы…
— Я не чудовище, которое держит её в плену и заставляет оставаться здесь против воли.
— Я знаю это, Адам, — мягко сказал Гарри.
— Она сама согласилась выйти за меня.
— Да, но без учета тех весьма хитроумных приписок к письмам, что мы сочинили вчера вечером, — заметил Гарри. — Не уверен, что она до конца осознала…
— Ты полагаешь, я уже сделал её несчастной? — Адам пронзил друга неодобрительным взглядом.
— Я этого не говорил, — Гарри примирительно поднял руки. — Лишь то, что прощание далось ей нелегко. Тебе следовало настоять на том, чтобы её родные остались подольше.
— Я их не выгонял.
— Но ты и не просил их остаться.
— Они сами решили уехать, — отрезал Адам.
— И это всё? Весь твой интерес к происходящему?
— К какому «происходящему»?
— «К какому происходящему»? — эхом отозвался Гарри с нескрываемым изумлением. — Ты женат всего один день, а твоя жена уже заперлась в своих покоях.
— Я никуда её не загонял, — рявкнул Адам, его челюсти и плечи напряглись. — Ей просто нездоровится.
Гарри закатил глаза.
— Ты мне не веришь? — спросил Адам. — Думаешь, она сидит в своей комнате и дрожит в каком-нибудь углу?
— Она была бы не первой. Я более чем уверен, что бедняга Аддингтон целую неделю был напуган как ребенок, после того как ты покинул Палату лордов. У тебя, Адам, определенно есть эта склонность подавлять окружающих своей волей.
— Значит, я уже злодей, не так ли? — В голосе Адама прорезалось ледяное спокойствие. Он почувствовал знакомый прилив решимости и стремительно поднялся на ноги.
— Ну, какого еще джентльмена ты знаешь, который умудрился оттолкнуть жену меньше чем за двадцать четыре часа? Я не удивлюсь, если ты больше никогда не увидишь бедняжку до конца своих дней. В такой огромной груде камней, как эта, она сможет избегать тебя годами.
Адам стиснул зубы. Вот уж будет пища для пересудов в свете!
Герцог Килдер повелевает вниманием общества, к нему прислушиваются пэры в Парламенте, он внушает трепет современникам, но собственная жена не желает иметь с ним ничего общего.
Внезапно им овладел гнев.
— Куда ты направился? — Гарри прозвучал почти обеспокоенно.
— Моя жена плохо себя чувствует, — бросил ему через плечо Адам. — Я намерен лично убедиться, что с ней всё в порядке.
— Адам! — Это было одновременно и предостережение, и вопрос. Гарри тоже вскочил.
— Я не собираюсь причинять вред этой женщине, разрази меня гром! — прорычал Адам, когда они оба вышли из кабинета и зашагали по коридору.
— Адам, — повторил Гарри тем же тоном.
Адам резко обернулся, заставив друга замереть на месте.
— Я когда-нибудь обижал женщину? — потребовал он ответа. — Отвечай, было ли такое?
— Нет, — наконец признал Гарри с легкой усмешкой.
— И не собираюсь начинать сейчас. Так что перестань смотреть на меня так, будто я иду топить щенка.
— А ты когда-нибудь топил щенков? — осведомился Гарри.
— Заткнись, Гарри.
Почему этот человек так любил его подначивать? В Лондоне нашлись бы десятки людей, которые в самых недвусмысленных выражениях объяснили бы Гарри, что злить его плохая затея.
— Неужели так необходимо беспокоить её сейчас? — Гарри продолжал следовать по пятам.
— Я не позволю выставлять себя чудовищем в собственном доме.
— Адам.
— Нет. Не смей говорить со мной этим тоном, — оборвал его Адам, сворачивая в коридор, где располагались его комнаты и покои Персефоны. — Всякий раз, когда тебе кажется, будто тебя посетило великое философское озарение относительно моей — как там выражалась твоя сестра? — «мятущейся души», ты используешь этот тон. Этого достаточно, чтобы вызвать у человека желание тебя придушить.
Он схватился за ручку двери, ведущей в гостиную Персефоны.
— Я не могу входить в покои твоей жены, — напомнил Гарри.
— Вот и славно. — Адам захлопнул дверь перед самым носом друга.
— Что ж, я буду у себя, — послышался голос Гарри с той стороны. — Ну, на тот случай, если ты всё же соберешься меня пристрелить.
Шаги Гарри затихли в конце коридора.
— Шут гороховый, — буркнул Адам.
Он огляделся. В гостиной Персефоны никого не было. Адам направился к дверям её спальни. Очевидно, сейчас он найдет её там — дрожащую, точно испуганный кролик.
Он женился на трусихе. Это было куда прискорбнее, нежели связать жизнь с пустоголовой красавицей. Если им когда-нибудь доведется явиться в свет, ей потребуется нечто большее, чем миловидное личико, дабы уцелеть под безжалостными ударами ядовитого тона.
Персефоне надо было обрести твердость духа. Ему просто придется приказать ей закалить нрав и взять себя в руки. Сам Адам научился этому еще в колыбели. Если бы он провел жизнь, предаваясь жалости к самому себе, он и сейчас оставался бы не более чем маминым «бедным мальчиком».
С холодным и решительным выражением лица Адам переступил порог спальни Персефоны. Первым делом он окинул взглядом тенистые углы — именно там обычно прячутся трусы. Однако он обнаружил её на кровати: она лежала, свернувшись клубком. Она была в платье — в том самом, в котором утром прощалась с семьей и в котором была в саду.
Должно быть, она пришла сюда прямиком из сада и мгновенно уснула. Она даже не удосужилась лечь под одеяло. В комнате, как он заметил, было довольно зябко, несмотря на едва тлеющий камин.
